we are two parts of one story

Осень на острове Кэрнхолм была временем ветров. Ветер приходил с севера, холодный и влажный, пропитанный солью и запахом водорослей. Он гудел в печных трубах, как голодный зверь, и бросал в окна пригоршни дождя, который то стихал, то начинался снова, словно природа не могла решить, плакать ей или смеяться. Деревья в саду стояли голыми, их чёрные ветви тянулись к серому небу, как руки, молящие о пощаде. Море стало тёмным и тяжёлым, и даже чайки, обычно крикливые и суетливые, предпочитали отсиживаться в расселинах скал, не рискуя бороться с ветром. Дом мисс Перегрин, сложенный из старого серого камня, стоял посреди этого осеннего неистовства, как несокрушимая крепость, и из его труб поднимался густой дым, обещая тепло и уют любому, кто окажется внутри. В то утро дождь барабанил по окнам с такой силой, что стёкла дрожали. Лилли проснулась раньше обычного — она всегда просыпалась рано, когда погода была плохой. Что-то в шуме дождя напоминало ей о тех днях, когда она лежала в холодной приютской кровати и слушала, как вода стекает по треснувшему стеклу. Но здесь, в доме мисс Перегрин, дождь звучал иначе — не угрожающе, а успокаивающе. Как колыбельная. Она села на кровати и потянулась к подушке. Фотография была на месте. Эван смотрел на неё своим серьёзным, недетским взглядом. «Сегодня мисс Перегрин привезёт нового ребёнка», — подумала Лилли, обращаясь к брату мысленно. «Интересно, каково это — снова встретить того, кого потерял?» Она спрятала фотографию и встала. Нужно было улыбаться. Она всегда улыбалась по утрам — это помогало. Ей самой. И всем вокруг. В коридоре было холодно, и Лилли поёжилась, кутаясь в старую шаль, которую ей дала Фиона. Она прошла мимо комнаты Енока — дверь была закрыта, он ещё спал. Он всегда спал дольше всех, особенно в плохую погоду. Лилли чуть улыбнулась и пошла дальше, к лестнице. В столовой уже горел камин, и от него шло живительное тепло. Мисс Перегрин сидела во главе стола и пила чай, просматривая какие-то бумаги. Она выглядела уставшей — в последнее время она часто выглядела уставшей, — но держалась прямо, как всегда. — Доброе утро, Лилли, — сказала она, подняв глаза. — Ты рано. — Доброе утро, мисс Перегрин. Дождь разбудил. — Да, сегодня штормит. — Мисс Перегрин отложила бумаги и внимательно посмотрела на девочку. — Как ты себя чувствуешь? Ты бледная. — Всё хорошо, — ответила Лилли с лёгкой улыбкой. — Просто не выспалась. Мисс Перегрин кивнула, но её взгляд задержался на Лилли чуть дольше обычного. Она знала, что «всё хорошо» — это не всегда правда. Но она не давила. Она никогда не давила. Постепенно столовая наполнялась детьми. Бронвин и Хью пришли вместе, и Хью что-то громко доказывал — судя по обрывкам фраз, они спорили о том, кто из них сильнее. Эмма вела за руку сонную Клэр, которая тёрла глаза и зевала. Фиона, как всегда, была в своём мире — она села за стол и сразу начала что-то рисовать пальцем на скатерти, то ли план оранжереи, то ли схему пересадки растений. Оливия проскользнула на своё место незаметно, как тень, и уставилась в окно. Гораций сел в углу и начал крошить хлеб — привычка, которая раздражала почти всех, но к которой все привыкли. Миллард — вернее, его одежда — появился последним и сел на свободный стул. Енок пришёл, когда все уже ели. Он молча сел рядом с Лилли, пододвинул ей хлеб и уставился в свою тарелку. — Доброе утро, — сказала Лилли. — Утро, — буркнул он. Клэр, сидевшая с другой стороны, дёрнула его за рукав. — Енок, а ты знаешь, кого сегодня привезут? — Нет. — А угадай! — Не хочу. — Ну пожалуйста! — Клэр, отстань от Енока, — сказала Эмма. — Он ещё не проснулся. — Он никогда не просыпается, — заметила Бронвин. — Он всегда такой. — Это правда, — подтвердил Хью. — Я однажды видел, как он улыбался. Это было страшно. — Заткнитесь, — беззлобно бросил Енок. Дети засмеялись. Даже Оливия чуть дёрнула уголком губ — но этого никто не заметил. Мисс Перегрин допила чай и встала. — Дети, сегодня я уеду на большую землю. Мне нужно забрать кое-кого. Я вернусь к вечеру, и со мной будет новый ребёнок. Прошу вас подготовиться и быть гостеприимными. — Кого вы привезёте? — тут же спросила Клэр. — Узнаете вечером. — Это мальчик или девочка? — Узнаете вечером, — повторила мисс Перегрин с лёгкой улыбкой. — А как его или её зовут? — Клэр, — мягко сказала Лилли, — мисс Перегрин хочет сделать сюрприз. Давай подождём. Клэр надулась, но спорить не стала. Когда Лилли просила, она всегда слушалась. После завтрака мисс Перегрин уехала, и дом погрузился в привычное состояние ожидания. Дождь продолжал барабанить по окнам, и дети разбрелись по своим углам. Бронвин и Хью ушли в подвал — играть в шахматы. Вернее, Хью хотел играть, а Бронвин согласилась, потому что в такую погоду всё равно было нечем заняться. Подвал был холодным и пах сыростью, но они привыкли. Они расставили фигуры и начали партию. Обычно Бронвин выигрывала — быстро, уверенно, не оставляя Хью ни шанса. Но сегодня всё шло не так. Бронвин двигала фигуры медленно, задумывалась, пропускала очевидные ходы. — Ты чего? — спросил Хью, когда она в третий раз подставила ферзя. — Ты вообще на доску смотришь? — Смотрю, — ответила она, но её взгляд был рассеянным. — Ты болеешь? — Нет. — Тогда что? Бронвин откинулась на спинку стула и вздохнула. — Мисс Перегрин сказала, что привезёт нового. А вдруг это кто-то… из моей семьи? — С чего ты взяла? — Не знаю. Просто чувствую. Хью хотел пошутить — сказать что-то про «женскую интуицию» или про то, что Бронвин слишком много думает, — но передумал. Что-то в её лице остановило его. — Ну, если из семьи, это же хорошо? — сказал он вместо этого. — Я не знаю, — ответила Бронвин. — Я никого из своей семьи не помню. Они продолжили играть. Хью выиграл — впервые за всё время. Но почему-то радости от победы не было. В оранжерее Фиона пересаживала зимние травы. Лето кончилось, и теплолюбивые растения нужно было переносить в горшки, чтобы они пережили холода. Эмма стояла рядом и помогала — она на удивление хорошо научилась обращаться с саженцами за последние месяцы. — Как думаешь, кого привезут? — спросила Эмма, насыпая землю в горшок. — Того, кто нуждается в доме, — ответила Фиона. — Как и всех нас. — Это очевидно. А конкретнее? — Я не знаю. И мне всё равно. — Тебе всё равно? — Эмма удивилась. — А вдруг это кто-то, кто тоже любит растения? — Тогда я буду рада. Если нет — я всё равно буду рада. Лишние руки в оранжерее не помешают. Эмма рассмеялась. Фиона иногда говорила вещи, которые звучали цинично, но на самом деле были просто честными. — А ты заметила, что Бронвин какая-то странная сегодня? — спросила Эмма. — За завтраком — да. Она меньше ела. — Может, она что-то знает? Про новенького? — Если бы знала, сказала бы. Бронвин не умеет скрывать, — заметила Фиона и аккуратно пересадила саженец в новый горшок. В гостиной Клэр рисовала. Перед ней на полу был разложен большой лист бумаги, а вокруг валялись мелки. Она рисовала дом и фигурки вокруг него. К своим обычным фигуркам — Енок, Лилли, Эмма, Фиона, Бронвин, Хью, Оливия, Гораций, Миллард, близнецы — она добавила ещё одну. Эта фигурка была выше остальных и шире в плечах. — Кто это? — спросила Лилли, присаживаясь рядом. — Это новый, — ответила Клэр. — Я его ещё не знаю. Но он будет большим и сильным. Как Бронвин. — Почему ты так думаешь? — Потому что Бронвин сегодня странная. Когда человек странный, это значит, что скоро что-то изменится. А когда что-то меняется, это часто про семью. Лилли погладила Клэр по голове. Иногда эта девочка, несмотря на свои шесть лет, говорила вещи, от которых становилось не по себе. — Я присмотрю за близнецами, — сказала Лилли. — А ты рисуй дальше. Она встала и подошла к манежу. Близнецы лежали в своих белых комбинезонах и смотрели нарисованными лицами в потолок. Лилли поправила им одеяльца, проверила пелёнки, убрала выпавшую игрушку. Они не реагировали, но она знала, что они чувствуют. Эмпатия работала даже с ними, хотя их эмоции были странными, приглушёнными, как звук, доносящийся из-под воды. «Вам здесь хорошо, — подумала она. — Вы в безопасности». Близнецы загудели — тихо, почти неслышно. Это был их способ общаться. Лилли улыбнулась и погладила каждого по голове, поверх белого капюшона. Енок сидел в сарае. Дождь барабанил по крыше, и внутри было холодно, но он затопил печку, и теперь от неё шло тепло. Перед ним на верстаке лежало то, что он называл «проектом» — сложная марионетка, собранная из частей старой куклы, шестерёнок, пружин и кое-чего ещё. Он работал над ней уже несколько недель. Это было не просто оживление глины — это была настоящая механика. Каждая деталь должна была встать на своё место, каждое соединение должно было работать. Он взял пинцет и осторожно вставил крошечное сердце — мышиное, кажется, — в грудную клетку марионетки. Сердце было ещё тёплым, хотя мышь умерла несколько часов назад. Енок нашёл её в саду, замёрзшую, и сразу понял, что она пригодится. Он не был жестоким — он просто был практичным. Смерть была частью жизни, а жизнь — частью его работы. Дверь скрипнула, и вошла Лилли. Она села на свой стул, взяла со стола моток ниток и приготовилась подавать. — Ты сегодня рано, — сказал Енок, не поднимая головы. — Клэр рисует. Близнецы спят. Я свободна. — Хорошо. Подай вон ту иглу. Кривую. Она протянула ему иглу. Их пальцы соприкоснулись — её прохладные, его тёплые от работы. — Что ты делаешь? — спросила она. — Птицу. Механическую. Она будет летать, когда я закончу. — Настоящая птица? — Лучше. Настоящая — просто птица. А эта — то, что я сделал сам. Лилли смотрела, как он работает. Его пальцы двигались с невероятной точностью — они всегда были такими, когда он занимался своими созданиями. Она знала, что некоторые дети в доме считают его работу жуткой. Хью однажды сказал, что «это выглядит так, будто Енок играет в Бога», и Бронвин дала ему подзатыльник за такие слова. Но Лилли не считала это жутким. Она видела в этом красоту — странную, мрачную, но красоту. Енок брал мёртвые вещи и давал им новую жизнь. Разве это не чудо? — Ты думаешь, кого привезут? — спросила она. — Не знаю. Лишь бы не ещё одну Оливию. — Оливия не плохая. Просто… одинокая. — Ты всех оправдываешь. — Я не оправдываю. Я понимаю. Енок хмыкнул и продолжил работать. Он знал, что она права. Оливия действительно была одинокой — он видел это, хоть и не хотел признавать. Но ему было всё равно. Его заботили только те, кто был ему дорог. А таких было немного. — Как думаешь, — сказал он вдруг, — каково это — иметь брата или сестру? Не как все здесь, а настоящих? По крови? Лилли на мгновение замерла. Её пальцы, державшие моток ниток, чуть сжались. Потом она расслабилась и ответила: — Наверное, хорошо. Когда есть кто-то, кто всегда с тобой. Кто знает тебя с самого начала. — Ты говоришь так, будто у тебя был брат. — Может, и был, — сказала она, и её голос прозвучал так, будто она говорила о чём-то далёком и неважном. — Но это было давно. Енок посмотрел на неё. Она улыбалась — лёгкой, ничего не значащей улыбкой, — но он знал, что за этой улыбкой что-то есть. Он всегда знал. Но он не стал спрашивать. Он просто кивнул и вернулся к работе. Час спустя в сарай вошёл Виктор. Енок и Лилли услышали шаги задолго до того, как дверь открылась. Вернее, Енок услышал шаги, а Лилли почувствовала приближение — эмпатически, как сгусток спокойной, уверенной энергии. Виктор был высоким — выше Енока, выше Бронвин, выше почти всех в доме, кроме разве что мисс Перегрин. У него были широкие плечи, большие руки, которые он держал немного неестественно, будто боялся что-то сломать неосторожным движением. Тёмные волосы были коротко подстрижены, а глаза — серые, как море перед штормом, — смотрели спокойно и оценивающе. Он вошёл и остановился у двери, оглядывая сарай. Взгляд его скользнул по полкам с глиняными фигурками, по банкам с органами, по верстаку, где лежала недостроенная марионетка. — Бронвин сказала, ты здесь работаешь, — сказал он. Голос был низким, ровным. — Да, — ответил Енок, не оборачиваясь. — Можно посмотреть? Енок на мгновение замер. Обычно он не любил, когда кто-то заходил в сарай без приглашения. Но что-то в том, как Виктор спросил — спокойно, без напора, без лишнего любопытства, — заставило его кивнуть. — Смотри. Только ничего не трогай. Виктор подошёл ближе и встал рядом с верстаком. Он смотрел на марионетку — на её полупрозрачные крылья из рыбьих плавников, на крошечное сердце, бьющееся в грудной клетке, на глаза-бусины, взятые от старой куклы. — Это как часы, — сказал он наконец. — Только сложнее. Енок поднял голову. Он ожидал чего угодно — отвращения, страха, глупых вопросов. Но не этого. — Ты разбираешься в часах? — спросил он. — Немного. В порту, где я работал, был часовщик. Я иногда помогал ему. Часы — это просто. Шестерёнки, пружины, маятник. А здесь… — он указал на марионетку, — здесь жизнь. — Это не жизнь, — сказал Енок. — Это её подобие. — Но сердце бьётся. — Сердце — это просто мышца. Оно будет биться, пока я его питаю. Виктор кивнул, как будто это было самой понятной вещью в мире. — Я могу чем-то помочь? — спросил он. Енок хотел отказаться — он всегда отказывался от помощи. Но что-то его остановило. — Подержи вот здесь, — сказал он, указывая на крыло. — Только осторожно. Виктор взял крыло своими большими пальцами — удивительно аккуратно для человека его силы. Енок продолжил работать, и некоторое время они делали это вместе — Енок вставлял шестерёнки, Виктор держал крыло, а Лилли подавала инструменты. Это было странно. Но правильно. Когда работа была закончена, Виктор осторожно отпустил крыло и отступил. — Спасибо, — сказал Енок. — За что? — спросил Виктор. — За то, что не задавал глупых вопросов. Виктор чуть улыбнулся — одними уголками губ. — Я сам не люблю глупые вопросы. Он кивнул Лилли, которая всё это время сидела на своём стуле и молчала, и вышел из сарая. — Он странный, — сказала Лилли. — Все здесь странные, — ответил Енок. — Он тебе понравился. — Он не раздражает. Это не то же самое. Лилли улыбнулась и подала ему следующую иглу. Вечером, когда дождь немного стих, мисс Перегрин вернулась. Дети услышали звук мотора и высыпали в прихожую. Дверь открылась, и мисс Перегрин вошла первой — уставшая, но с тем особенным выражением лица, которое означало, что всё прошло хорошо. За ней вошёл он. Виктор был именно таким, каким его нарисовала Клэр — высоким и широкоплечим. Но никто не ожидал, что он будет настолько… внушительным. Он стоял в дверях, заполняя собой проём, и смотрел на детей спокойным, оценивающим взглядом. Его большие руки, которые он держал перед собой, сжимались и разжимались, будто он не знал, куда их деть. — Дети, — сказала мисс Перегрин, — это Виктор. Повисла пауза. Все ждали продолжения. — Он брат Бронвин. Тишина. Такая глубокая, что было слышно, как дождь барабанит по крыше. Бронвин стояла в центре прихожей и смотрела на Виктора. Её лицо было неподвижным, но в глазах происходило что-то, чего никто никогда не видел. Она шагнула вперёд. Виктор тоже шагнул вперёд. — Ты была совсем маленькой, — сказал он. Голос его прозвучал глухо, но отчётливо. — Я помню тебя. Ты всё время падала, но никогда не плакала. — Я не помню тебя, — сказала Бронвин. — Я знаю. Тебе было два года, когда нас разлучили. — Где ты был всё это время? — В приюте. Потом в порту. Потом мисс Перегрин нашла меня. Бронвин ничего не сказала. Она просто подошла и положила ладонь ему на плечо — тяжело, как она всё делала. Он положил свою ладонь поверх её. И в этом жесте было больше, чем в любых словах. — Ну, — сказала Бронвин, — добро пожаловать в семью. И все выдохнули. Дети обступили Виктора. Клэр, как самая смелая, подошла первой и дёрнула его за штанину. — Ты сильный? — спросила она. — Да, — ответил он. — Сильнее Бронвин? Он посмотрел на Бронвин, та кивнула. — Я старше, — сказал он. — Я должен быть сильнее. — Подними меня! — потребовала Клэр. Виктор наклонился и поднял её одной рукой — легко, как пушинку. Клэр взвизгнула от восторга. — Ты как дерево! — закричала она. — Большое и сильное! — Спасибо, — серьёзно ответил Виктор. Хью подошёл следующим. Он смотрел на Виктора со смесью восхищения и ревности. — Ты тоже сильный, — сказал Виктор, глядя на него. — Пчёлы в животе — это твоя сила? — Да, — ответил Хью. — Они могут носить вещи. — Покажешь? Хью засиял и тут же заставил пчёл поднять со стола ложку. Виктор наблюдал с интересом. — Полезно, — сказал он. — Ложки — это важно. Эмма подошла, ведя за руку Фиону. — Это Фиона, — сказала она. — Она главная по растениям. — Я покажу тебе оранжерею, — добавила Фиона. — У меня есть цветок, который ест мух. Тебе понравится. — Спасибо, — сказал Виктор. — Я люблю цветы. Оливия не подошла. Она стояла у стены, скрестив руки в перчатках, и смотрела на происходящее. Виктор встретился с ней взглядом и кивнул. Она кивнула в ответ. И всё. Но этого было достаточно. Гораций подошёл последним. Он был бледнее обычного. — Я тебя видел, — сказал он тихо. — Где? — спросил Виктор. — Во сне. Ты стоял рядом с Бронвин и держал что-то огромное. Что-то, что защищало дом. Виктор помолчал. Потом сказал: — Хороший сон. — Думаешь, он сбудется? — Надеюсь. Лилли стояла в стороне и смотрела на всё это. Виктор заметил её и подошёл. Он был выше её почти на две головы. — Ты Лилли, — сказал он. — Мисс Перегрин сказала, ты всем помогаешь. — Я стараюсь, — ответила она с улыбкой. — Это хорошо. Помощь — это важно. Он отошёл, и Лилли вдруг подумала, что в этом огромном, немногословном парне было что-то удивительно спокойное. Как в скале. Как в стене дома. Что-то, на что можно опереться. За ужином Виктор сидел рядом с Бронвин. Она показывала ему, где что лежит, и пододвигала хлеб. Он ел аккуратно, несмотря на свои большие руки, и слушал, как дети наперебой рассказывают ему о доме. — Здесь есть подвал, — говорил Хью, — мы там играем в шахматы. Хочешь завтра сыграть? — Я не умею, — ответил Виктор. — Я научу. — Он тебя обыграет, — вставила Бронвин. — Он всех обыгрывает. — Кроме тебя, — возразил Хью. — Я сегодня выиграл, — напомнил Хью. — Это потому что я была рассеяна. Завтра реванш. Виктор смотрел на них, и в его серых глазах мелькнуло что-то тёплое. Поздно вечером, когда все разошлись по комнатам, Оливия сидела в гостиной одна. Она сняла одну перчатку и смотрела на огонь под кожей. Оранжевый свет пульсировал в такт биению сердца. Она думала о Викторе и Бронвин. О том, как они смотрели друг на друга. О том, как он положил руку ей на плечо. О том, как она сказала «добро пожаловать в семью». У них была семья. Настоящая. Кровная. А у неё не было никого. Только огонь, который она ненавидела. В гостиную вошёл Миллард — вернее, его одежда. Он сел рядом на диван. — Ты чего не спишь? — спросил он. — А ты? — Я спросил первый. Оливия надела перчатку. — Завидуешь? — спросил Миллард. — Чему? — Бронвин и Виктору. Что у них есть кто-то. — Я никому не завидую. — Врёшь. Она хотела огрызнуться, но передумала. Что-то в голосе Милларда — тихом, ровном, — не давало ей злиться. — Может, и вру, — сказала она. — Какая разница? — Большая. Если ты признаешь, что тебе одиноко, — ты можешь что-то с этим сделать. Если врёшь — остаёшься одна. — И что мне делать? — Для начала — не отталкивать тех, кто пытается быть рядом. — Кто, например? — Например, я. Оливия повернулась и посмотрела на пустое место, откуда доносился голос. Она не видела Милларда, но знала, что он там. — Ты невидимый, — сказала она. — Как ты можешь быть рядом? — Я здесь. Этого достаточно. Она ничего не ответила. Но когда встала и пошла к себе, ей показалось, что в коридоре стало чуть теплее. Поздно ночью Енок сидел в сарае и работал над марионеткой. Лилли уже ушла — она устала и отправилась спать. А он не мог уснуть. Работа успокаивала. Когда руки заняты, голова молчит. Дверь скрипнула. Он не обернулся. — Я думал, ты спишь, — сказал он. — Я тоже думал, что сплю, — ответил Виктор. Он подошёл и сел на стул, на котором обычно сидела Лилли. Стул жалобно скрипнул под его весом. — Что ты делаешь? — спросил он. — Крыло. Оно не держится. Нужна ещё одна пружина. — У меня есть пружина. В кармане. — Зачем тебе пружина в кармане? — Нашёл на чердаке. Подумал, может пригодиться. Он достал пружину и положил на верстак. Енок взял её, осмотрел. — Подойдёт, — сказал он. Виктор кивнул и остался сидеть. Они не говорили. Енок работал, Виктор смотрел, и в этом молчании не было неловкости. Было понимание. Двое, которым не нужны слова. Когда Енок закончил и отложил марионетку, Виктор встал. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной, — ответил Енок. Виктор вышел. Енок ещё немного посидел, глядя на пружину, которую принёс ему почти незнакомый человек. Потом убрал её в ящик — туда, где хранил самые ценные детали. Гораций в ту ночь спал беспокойно. Ему снился сон — на этот раз не страшный, а странный. Огромная тень надвигалась на дом, чёрная и бесформенная, как туча. А перед домом стояли двое — Бронвин и Виктор. Они подняли что-то огромное, что-то, что закрыло дом от тени. И тень отступила. Он проснулся и долго лежал, глядя в потолок. Это был не сон-предсказание. Это был сон-надежда. И он не знал, что с этим делать. Утром, когда дождь наконец кончился и сквозь тучи пробились первые робкие лучи солнца, дети собрались за завтраком. Виктор уже сидел рядом с Бронвин, как будто всегда здесь был. Клэр сидела с другой стороны от него и требовала, чтобы он снова её поднял. Хью показывал ему шахматную доску. Фиона рассказывала о мухоедке. Енок и Лилли сидели на своих местах. Он пододвинул ей хлеб. Она взяла. Всё как всегда. — Ты сегодня рано, — сказала она. — Не спалось. — Ты работал ночью? — Да. Виктор заходил. — Он тебе нравится. — Он не раздражает. Лилли улыбнулась. Она знала, что это значит. Мисс Перегрин сидела во главе стола и смотрела на своих детей — старых и новых. Петля была почти готова. Оставались считанные недели. Она не знала, что принесёт будущее, но знала одно: пока они вместе, они выстоят.