we are two parts of one story

Солнце вставало над островом Кэрнхолм, как вставало каждое утро, — медленно, неохотно, будто само светило устало от бесконечного повторения одного и того же дня. Лучи, пробивавшиеся сквозь утренний туман, были бледными и холодными, как разбавленное молоко. Они заливали серые камни особняка, скользили по мокрой от росы траве, отражались в окнах, за которыми спали дети. Вечные дети в вечном доме на вечном острове. Мисс Перегрин стояла у окна в своём кабинете и смотрела на море. Она делала это каждое утро — с тех пор, как петля сомкнулась вокруг острова. Море было спокойным, почти неподвижным, и в его серой глади отражалось такое же серое небо. Чайки кричали над скалами. Ветер шевелил ветви старых вязов. Всё было как всегда. Именно это её и тревожило. Петля работала. Она потратила годы на расчёты, на проверки, на бессонные ночи над книгами по темпоральной механике. И петля работала — день повторялся, время стояло на месте, её дети были в безопасности. Но где-то глубоко внутри, там, куда она редко позволяла себе заглядывать, мисс Перегрин знала: ничто не вечно. Даже петля. Рано или поздно что-то пробьётся сквозь неё — извне или изнутри. И она должна быть готова. Она оторвалась от окна, поправила причёску и вышла в коридор. Пора было обходить комнаты. Этот ритуал она не нарушала никогда — даже в петле, даже зная, что все дети на своих местах. Она открывала дверь, заглядывала внутрь, убеждалась, что все спят, и тихо закрывала дверь. Это успокаивало её. Напоминало, ради чего она всё это затеяла. Бронвин спала, разметавшись на кровати, как она делала всегда — одеяло на полу, подушка смята. В соседней комнате Хью лежал, свернувшись калачиком, и пчёлы в его животе тихо гудели во сне. Эмма спала на спине, и её золотистые волосы разметались по подушке, слабо колыхаясь — даже во сне она не могла удержаться, чтобы не играть с воздухом. Фиона, как обычно, ночевала в оранжерее, и мисс Перегрин не стала её проверять — знала, что та в порядке. Гораций ворочался, бормотал что-то — очередной сон. Оливия спала, сжимая кулаки в перчатках, которые не снимала даже ночью. Миллард — вернее, его пижама — висел в воздухе над кроватью. Виктор спал на спине, как солдат, сложив руки на груди, и от его дыхания занавеска у окна чуть колыхалась. Клэр спала, обняв подушку, и её пасть на затылке тихо посапывала во сне. Близнецы, Ха и Рама, спали на своих кроватках — они давно выросли из люльки и теперь занимали маленькую комнату рядом с детской. Им было по пять лет, и их белые комбинезоны были аккуратно сложены на стульях рядом с кроватями. Мисс Перегрин задержалась у комнаты Лилли. Дверь была чуть приоткрыта. Лилли спала на боку, поджав колени к груди, и её рыжие кудри рассыпались по подушке, как осенние листья. Она выглядела спокойной. Почти счастливой. Но мисс Перегрин знала, что за этим спокойствием скрывается то, о чём Лилли никогда не говорит. Она тихо закрыла дверь и пошла дальше. Последней была комната Енока. Мисс Перегрин приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Енок спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и на прикроватном столике стояла та же глиняная чашка с засохшим цветком, которую Лилли слепила много лет назад. Мисс Перегрин улыбнулась. Эта чашка пережила все эти годы. Как и их дружба. Как и то, что, возможно, уже переросло в нечто большее. Она закрыла дверь и спустилась в столовую. Завтрак в петле был таким же, как любой другой завтрак в доме мисс Перегрин, — и в то же время другим. Дети собирались за столом, занимали свои привычные места, и звуки столовой наполнялись смехом, спорами и звоном посуды. Но в этом повторении было что-то почти ритуальное. Как будто каждый день они заново подтверждали: мы здесь, мы вместе, мы в безопасности. Эмма, как всегда, что-то рассказывала Фионе, оживлённо жестикулируя. Фиона, как всегда, слушала рассеянно, думая о своих растениях. Бронвин и Хью, как всегда, спорили — на этот раз о том, кто из них быстрее пробежал вокруг дома вчера (хотя «вчера» было тем же самым днём, что и сегодня, просто они предпочитали об этом не думать). Оливия сидела с краю и смотрела в окно. Гораций крошил хлеб. Миллард — вернее, его одежда — методично ел кашу. Виктор сидел рядом с Бронвин и молча слушал её спор с Хью, время от времени вставляя короткие реплики. Близнецы, Ха и Рама, сидели на своих стульчиках — теперь уже не в манеже, а за общим столом. Им было по пять лет, и они научились есть самостоятельно, хотя Лилли всё ещё присматривала за ними. Их белые комбинезоны, закрывавшие всё тело и лицо, были аккуратно застёгнуты, а нарисованные чёрной краской лица смотрели в тарелки. Они не разговаривали — по крайней мере, никто никогда не слышал, чтобы они говорили, — но они издавали тихое гудение, которое Лилли научилась понимать. — Ха, не клади кашу на голову, — тихо сказала она, поправляя ложку в его руке. Ха загудел и послушно отправил кашу в рот. — Рама, ты тоже, — добавила она, и второй близнец, чуть помедлив, последовал примеру брата. Лилли улыбнулась и вернулась к своей тарелке. Енок, сидевший рядом, пододвинул к ней хлеб. Она взяла его — привычный жест, который повторялся тысячи раз. Клэр, сидевшая с другой стороны, потянулась за добавкой. — Ты уже съела две порции, — заметил Енок. — Я расту, — заявила Клэр. — Ты не растёшь. Мы в петле. — Это не значит, что я не хочу есть. Енок хмыкнул и подвинул к ней свою тарелку. Клэр просияла. — Ты лучший, — сказала она с набитым ртом. — Я знаю. После завтрака все разошлись по своим делам. Петля накладывала свой отпечаток на каждое занятие, на каждую привычку. Дети знали: что бы они ни сделали сегодня, завтра всё вернётся на круги своя. Разбитая чашка снова станет целой. Сорванный цветок снова вырастет. Сказанные слова забудутся, а несделанные дела снова будут ждать своего часа. Это могло бы свести с ума, если бы они позволяли себе об этом думать. Но они не позволяли. Они жили. Просто жили — день за днём, одним и тем же днём. В оранжерее Фиона стояла перед грядкой с ночными фиалками и хмурилась. Растения в петле не росли — не могли расти, потому что время стояло на месте. Они оставались такими же, какими были в тот день, когда петля сомкнулась. Для Фионы это было почти невыносимо. Она любила наблюдать, как её цветы тянутся к свету, как раскрываются бутоны, как появляются новые листья. Теперь всего этого не было. — Они не растут, — сказала она в который раз. Эмма, стоявшая рядом с лейкой, вздохнула. — Ты говоришь это каждое утро. — Потому что это правда. — Я знаю. Но посмотри с другой стороны: они и не умирают. Они всегда будут такими же красивыми, как в первый день петли. — Это не утешает, — сказала Фиона. — Я пыталась. Фиона опустилась на колени перед грядкой и погладила лист фиалки. Лист был прохладным и гладким, как всегда. Она любила свои растения. Но она скучала по росту. По изменениям. По жизни. — Может быть, однажды петля разомкнётся, — тихо сказала Эмма. — И тогда всё снова начнёт расти. — Может быть, — ответила Фиона. — Но я не знаю, когда это будет. — Никто не знает. Даже мисс Перегрин. В подвале было прохладно и пахло сыростью, как всегда. Виктор и Бронвин стояли друг напротив друга на импровизированном ринге, который они устроили из старых матрасов. Они тренировались — это стало их ритуалом с тех пор, как Виктор появился в доме. — Готов? — спросила Бронвин. — Всегда, — ответил Виктор. Она бросилась на него первой — быстро, как всегда. Виктор блокировал удар и ответил своим. Они двигались по рингу, обмениваясь ударами, и каждый их шаг отдавался глухим стуком в деревянных балках подвала. Бронвин была быстрой и яростной. Виктор — спокойным и точным. Они были равны — почти. Виктор всё ещё был чуть сильнее, но Бронвин догоняла. — Ты стала быстрее, — сказал он, уклоняясь от её удара. — Ты стал медленнее. — Я не становлюсь медленнее. Это ты становишься быстрее. — Одно и то же. Он усмехнулся и поймал её за запястье, останавливая бой. — На сегодня хватит. Хью будет ревновать, если мы задержимся. — Хью всегда ревнует. — Потому что ты его друг. Он не хочет тебя терять. — Он меня не теряет. Просто у меня теперь есть ты. Виктор отпустил её руку и посмотрел на неё — долгим, серьёзным взглядом, который был у него всегда. — Я рад, что я здесь, — сказал он. — Я тоже, — ответила Бронвин. В гостиной было тихо. Оливия сидела у окна, положив руки в перчатках на колени, и смотрела на море. Она делала это каждое утро — с тех пор, как поняла, что петля не изменит её одиночества. Раньше она надеялась, что всё станет по-другому. Что люди начнут её замечать. Что она перестанет быть чужой. Но петля заморозила всё — в том числе и её положение в доме. В гостиную вошёл Миллард — вернее, его рубашка и брюки, которые висели в воздухе. Он сел в кресло напротив и некоторое время молчал. Потом сказал: — Ты опять грустишь. — Я не грущу. — Грустишь. У тебя лицо грустное. — Ты не видишь моего лица. Ты вообще невидимый. — Это не значит, что я не замечаю. Оливия отвернулась от окна и посмотрела на пустое кресло. — Зачем ты всё время приходишь? — спросила она. — Тебе что, заняться нечем? — Есть чем. Но я думаю, тебе нужно, чтобы кто-то приходил. — С чего ты взял? — Потому что я тоже был один. До того, как попал сюда. И я знаю, что одиночество — это когда думаешь, что никому не нужен. Но это не так. Оливия хотела ответить что-то резкое — как она всегда делала, когда кто-то пытался к ней приблизиться. Но слова застряли в горле. — Ты странный, — сказала она наконец. — Все здесь странные, — ответил Миллард. — Я просто единственный, кто невидим. И Оливия, сама того не ожидая, чуть улыбнулась. В сарае пахло глиной, металлом и тем особым запахом, который Енок называл «запахом работы». На верстаке перед ним лежала сложная конструкция — марионетка, собранная из частей старой куклы, шестерёнок, пружин и органов животных, которых он находил на острове. У неё были крылья из рыбьих плавников, тело из проволоки и папье-маше, а в груди билось настоящее сердце — птичье, кажется. Енок работал над ней уже несколько недель, и сегодня она должна была ожить. Он это чувствовал. Лилли сидела на своём стуле и подавала инструменты. Она знала, что ему нужно, ещё до того, как он просил, — это вошло в привычку много лет назад. Пинцет, игла, моток ниток, тонкая проволока, ещё одна пружина — всё оказывалось в его пальцах в нужный момент. — Сегодня, — сказал Енок, не поднимая головы. — Сегодня она полетит. — Ты говоришь это каждую неделю, — заметила Лилли. — В этот раз серьёзно. Я доделал крылья. — Ты доделывал крылья в прошлый раз. И в позапрошлый. — В этот раз я доделал их правильно. Лилли не стала спорить. Она смотрела, как он работает — его пальцы двигались с невероятной точностью, и в этом движении было что-то почти волшебное. Он был уже не тем мальчиком, которого она встретила девять лет назад. Он вырос. Плечи стали шире, черты лица — резче, голос — глубже. Но глаза остались теми же — тёмными, серьёзными, иногда мрачными, но иногда — когда он смотрел на неё, — почти тёплыми. Она не замечала, что сама тоже изменилась. Что стала выше, что фигура приобрела мягкие очертания, что лицо потеряло детскую припухлость и стало тоньше, изящнее. Она не замечала, как он на неё смотрит — когда думает, что она не видит. Она просто была рядом. Как всегда. — Ты никогда не устаёшь от этого? — спросила она вдруг. — От чего? — От петли. От одного и того же дня. Енок на мгновение замер. Потом продолжил работать. — Нет, — сказал он. — Мне всё равно, какой день. Главное — чтобы было чем заняться. И чтобы… Он не договорил. — Чтобы что? — спросила Лилли. — Чтобы все были на месте, — буркнул он. Она поняла, что он имеет в виду. «Все» — это она. И Клэр. И, может быть, ещё пара человек, которых он никогда не назовёт. Она улыбнулась и подала ему следующую иглу. Дверь сарая скрипнула, и вошла Клэр. Ей было шесть лет, но она вела себя так, будто была старше. Она прошагала к верстаку и встала на цыпочки, чтобы заглянуть. — Что ты делаешь? — спросила она. — Птицу, — ответил Енок. — Настоящую? — Лучше. Механическую. Она будет летать. — Покажи! — Она ещё не готова. — Ну пожалуйста! — Клэр сложила руки в умоляющем жесте, который всегда срабатывал. Енок вздохнул. — Ладно. Смотри. Он взял марионетку в руки, закрыл глаза и сосредоточился. Его способность — оживление — работала не только с глиной. Он мог вдохнуть жизнь во что угодно, если это «что угодно» имело подобие тела. Марионетка задрожала. Её крылья — тонкие, полупрозрачные — зашевелились. А потом она взлетела. Клэр ахнула. Марионетка парила под потолком сарая, и её крылья трепетали, как у настоящей птицы. Она сделала круг, другой, а потом опустилась на плечо Лилли и замерла там. — Какая красивая, — прошептала Клэр. — Она работает, — сказал Енок, и в его голосе прозвучала нотка удовлетворения. — Она живая? — Нет. Просто движется. — Но сердце бьётся. — Это механика. Клэр протянула руку, и птица перепрыгнула на её палец. Клэр засмеялась — звонко, радостно, как смеются только дети. — Ты волшебник, — сказала она Еноку. — Я не волшебник, — ответил он. — Просто умею. — Это одно и то же. Он хмыкнул, но спорить не стал. Лилли наблюдала за ними и улыбалась. Енок, который никогда не говорил тёплых слов, который грубил и огрызался, сейчас стоял и смотрел, как маленькая девочка играет с его созданием. И в его глазах было то, что он никогда не высказывал словами. Любовь. Не романтическая — другая. Та, которую испытывают к тем, кого хочется защитить. Мисс Перегрин сидела в своём кабинете. Перед ней на столе лежали бумаги — те же самые, что и всегда. Расчёты петли, карты острова, заметки о детях. Она перечитывала их каждый день, ища ошибки. Ошибок не было. Петля работала безупречно. Но что-то тревожило её. Какое-то смутное ощущение — как тень, промелькнувшая на периферии зрения. Она не могла его уловить, но знала: оно есть. В дверь постучали. — Войдите. Вошёл Гораций. Он был бледен и выглядел так, будто не спал всю ночь — хотя ночи в петле были такими же, как всегда. — Мисс Перегрин, — сказал он тихо, — мне приснился сон. — Расскажи. — Я видел что-то тёмное. Оно было за пределами петли, но пыталось пробиться внутрь. Оно было огромным. С щупальцами. И оно… смотрело на нас. Мисс Перегрин побледнела. Она знала, что это значит. Знала, кто это. Бэррон. И его пустоты. — Спасибо, Гораций, — сказала она спокойно, хотя внутри всё похолодело. — Ты правильно сделал, что пришёл. Я разберусь. — Это опасно? То, что я видел? — Пока нет. Но может стать опасным. Я приму меры. Гораций кивнул и вышел. Мисс Перегрин осталась одна. Она посмотрела на бумаги, на карту острова, на расчёты петли. Петля была крепкой, но не непробиваемой. Если Бэррон найдёт способ проникнуть внутрь… Она не хотела думать об этом. Но она должна была. Ради детей. Вечером, когда солнце начало клониться к закату, Енок и Лилли пошли на дальние скалы. Они делали это нечасто — только когда обоим нужно было уйти от всех и побыть вдвоём. Дорога была знакомой до каждого камня. Они прошли через сад, обогнули старый дуб, спустились по каменистой тропинке к берегу, а потом поднялись по узкой тропе вдоль обрыва. Енок шёл первым. Лилли — на шаг позади. Это вошло в привычку много лет назад и никогда не менялось. На скалах было ветрено. Ветер с моря трепал волосы и одежду, свистел в ушах. Они сели на большой плоский камень — тот самый, на котором сидели всегда, — и стали смотреть на воду. Море было серым и бесконечным, как всегда. Солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая небо в розовый и оранжевый. — Ты когда-нибудь думаешь о будущем? — спросила Лилли. — Нет, — ответил Енок. — У нас нет будущего. Мы в петле. — Я знаю. Но если бы петли не было? Если бы мы росли, как обычные люди? — Я бы всё равно был здесь. С тобой. С Клэр. Со всеми. — Это не ответ на вопрос. — Это единственный ответ, который у меня есть. Она повернулась и посмотрела на него. Он смотрел на море. Ветер трепал его тёмные, почти чёрные волосы, и в свете заката его лицо казалось высеченным из камня. — Ты не представляешь себя где-то ещё? — спросила она. — В другом месте? С другими людьми? — Нет. — Почему? Он помолчал. Потом сказал: — Потому что здесь всё, что мне нужно. Она не спросила, что именно. Она знала. Знала, потому что чувствовала — не эмпатией даже, а чем-то другим, чему не было названия. Она прислонилась к его плечу, и он не отстранился. Они сидели так, пока солнце не село и небо не стало тёмным, и над морем не зажглись первые звёзды. Ночью, когда все спали, мисс Перегрин стояла у окна в своём кабинете и смотрела на море. Она чувствовала: что-то приближается. Что-то, чего она боялась больше всего. Бэррон был где-то там, за пределами петли. И он не остановится. Он никогда не останавливался. Но пока она жива, пока петля держится, её дети будут в безопасности. Она сделает всё, чтобы защитить их. Где-то за периметром петли, в темноте, шевельнулась тень. Она была огромной, бесформенной, и у неё было множество щупалец, которые тянулись к острову, как голодные пальцы. Но пока — только пока — она не могла пробиться внутрь. Мисс Перегрин закрыла шторы и вернулась к работе.