we are two parts of one story

Утро после ссоры выдалось серым и тихим. Море за окнами дома мисс Перегрин лежало неподвижное, как старое зеркало, в котором ничего не отражалось, кроме такого же серого, низкого неба. Чайки, обычно крикливые и суетливые, сегодня предпочитали молчать — они сидели на скалах, нахохлившись, и смотрели на воду с тем же выражением усталой покорности, с каким смотрели на этот день обитатели дома. Ветер, который почти никогда не стихал на острове, сегодня был слабым и каким-то безжизненным — он не трепал волосы, не свистел в трубах, а просто тек вдоль стен, как холодная вода, не оставляя после себя ничего, кроме озноба. В доме тоже было тихо. Слишком тихо для места, где жило столько детей. Обычно по утрам коридоры наполнялись звуками: топотом ног, смехом, спорами, криками «Эмма, отдай мою книгу!» или «Бронвин, перестань ломать стулья!». Но сегодня ничего этого не было. Сегодня каждый шаг, каждое слово отдавались гулким эхом, как в пустом соборе. Все чувствовали: что-то изменилось. Что-то треснуло в привычном укладе, и теперь эта трещина проходила через весь дом — от фундамента до крыши. Джейкоб Портман проснулся в комнате, которую ему выделила мисс Перегрин. Он лежал, глядя в потолок, и пытался осмыслить всё, что произошло вчера. Комната была небольшой, но уютной — с узкой кроватью, деревянным комодом и окном, выходившим на море. На стенах висели старые фотографии в рамках, а на подоконнике стояла маленькая глиняная вазочка с засохшим цветком. Джейкоб смотрел на неё и думал, что этот цветок, наверное, стоит здесь уже много лет — в петле ничто не менялось, даже засохшие цветы не рассыпались в пыль, а оставались такими же, какими были в тот день, когда время остановилось. Он сел на кровати и потёр глаза. Голова всё ещё немного гудела после вчерашнего падения. Он вспомнил руины, белые фигуры близнецов, Виктора, который перенёс его на траву. Вспомнил рыжую девушку с карими глазами — Лилли, — которая молча сидела на камне и смотрела на него. Она ничего не говорила, но в её взгляде было что-то такое, отчего ему становилось спокойнее. Как будто она понимала всё, что он чувствовал, без слов. А ещё он вспомнил Енока. Мрачного парня с тёмными волосами и холодным взглядом, который смотрел на него так, будто Джейкоб был личным врагом. И его слова за ужином — «может выйти замуж за Джейкоба, и мне будет всё равно» — до сих пор звенели в ушах. Джейкоб не понимал, почему это его так задело. Он не знал этих людей, не знал их истории, не знал, что между Еноком и Лилли было что-то, что длилось годами. Но он чувствовал: он невольно стал причиной боли. И от этого было тяжело. Он встал, оделся — простая рубашка, брюки, которые дала ему мисс Перегрин, — и вышел в коридор. Половицы скрипели под ногами, и этот скрип казался оглушительным в тишине дома. Он спустился по лестнице, провёл рукой по старым деревянным перилам, отполированным до блеска тысячами прикосновений. На стенах висели портреты — дети разных возрастов, мисс Перегрин в молодости, какие-то люди в старомодной одежде. Дом дышал историей, и эта история была длиннее, чем жизнь Джейкоба. В столовой уже собрались почти все. Дети сидели на своих местах, но атмосфера была совсем не такой, как вчера. Вчера, несмотря на все странности, здесь было тепло — смех, споры, шутки. Сегодня же было тихо. Никто не смеялся. Никто не спорил. Даже Бронвин и Хью, которые обычно находили повод для перепалки даже за едой, сегодня молча ели кашу, не глядя друг на друга. Эмма сидела на своём месте, но не болтала, как обычно. Она молча ковыряла ложкой в тарелке и время от времени бросала взгляды на дверь — ждала кого-то. Фиона, как всегда, была погружена в свои мысли, но сегодня её лицо было более напряжённым, чем обычно. Гораций крошил хлеб с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. Оливия сидела у окна в своих чёрных перчатках и смотрела на море, но её плечи были напряжены. Миллард — вернее, его одежда — сидел на своём месте, но даже его невидимое присутствие казалось тяжелее обычного. Клэр сидела на своём стульчике и ковыряла ложкой в тарелке. Её обычная жизнерадостность куда-то исчезла. Она то и дело поднимала глаза на пустующее место — место Лилли, — и её лицо становилось ещё более грустным. Енок сидел на своём обычном месте, с краю. Он был уже здесь — что само по себе было странно, потому что обычно он приходил позже всех. Он сидел, уставившись в тарелку, и его лицо было серым, как небо за окном. Перед ним стояла нетронутая каша. Он не ел. Он просто сидел и смотрел перед собой, и его пальцы сжимали ложку так, что костяшки побелели. Место рядом с ним пустовало. Лилли не пришла. — Доброе утро, — сказал Джейкоб, садясь на свободное место рядом с Эммой. — Доброе, — ответила Эмма, но без обычного энтузиазма. Она даже не улыбнулась. Джейкоб оглядел стол. Тишина давила. Ему хотелось что-то сказать, как-то разрядить обстановку, но он не знал, что именно. — А где Лилли? — спросил он наконец. Эмма бросила быстрый взгляд на Енока, потом на пустующее место рядом с ним, потом снова на Джейкоба. — Она неважно себя чувствует, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Попросила оставить её на сегодня. — Что-то серьёзное? — спросил Джейкоб. — Нет, — ответила Эмма, но её голос прозвучал неубедительно. — Просто… ей нужно отдохнуть. Джейкоб кивнул, хотя чувствовал, что это неправда. Лилли не была больна. Она просто не хотела никого видеть. И особенно — Енока. Он посмотрел на пустующее место рядом с Еноком, и вдруг понял, что это место никогда не пустовало. Всегда, сколько он видел их вместе — за завтраком, за ужином, в саду, в сарае, — она всегда сидела рядом с ним. Всегда. А теперь её не было. И от этого в доме стало как-то холоднее. Енок за всё время не проронил ни слова. Он продолжал сидеть, уставившись в тарелку, и его лицо было непроницаемым. Но Джейкоб заметил, как его пальцы сжимают ложку — снова и снова, ритмично, как будто он пытался задушить что-то в своей руке. И ещё он заметил, что Енок ни разу не посмотрел на пустующее место. Ни разу. Как будто боялся, что если посмотрит — что-то внутри него сломается окончательно. После завтрака, который прошёл в почти полной тишине, дети разошлись по своим углам. Никто не задерживался в столовой, никто не заводил разговоров. Все чувствовали: сегодня не тот день, когда можно болтать о пустяках. Джейкоб вышел в сад. Ему нужно было подышать. Вчерашний день был слишком насыщенным, а сегодняшний — слишком напряжённым. Сад встретил его прохладой и запахом влажной земли. Старый дуб в дальнем углу стоял, раскинув голые ветви, и под ним было пусто — обычно там сидели Енок и Лилли, но сегодня никого не было. Джейкоб подошёл к дубу и прислонился к его шершавому стволу. Он думал о вчерашнем вечере. О ссоре. О словах Енока. О лице Лилли, когда она уходила из-за стола, — спокойном, но с чем-то погасшим в глазах. — Ты как? — раздался голос за спиной. Он обернулся. Эмма стояла в нескольких шагах, засунув руки в карманы платья. Её золотистые волосы слабо колыхались, хотя ветра не было. — Нормально, — ответил Джейкоб. — А ты? — Тоже. — Она подошла ближе и встала рядом, глядя на море. — Слушай, насчёт вчерашнего… Ты не виноват. Енок — он просто такой. Он не умеет по-другому. — Я понимаю. Просто мне не по себе. Я не хотел, чтобы из-за меня… — Ты тут ни при чём, — перебила она. — Это их с Лилли дела. Они уже сто лет вместе, и иногда им нужно… поссориться, что ли. Чтобы потом снова быть вместе. — Они всегда вместе? — Всегда. — Эмма чуть улыбнулась, но в её улыбке была грусть. — Сколько я их помню. С самого детства. Она пришла сюда, когда ей было девять. Ему было десять. И с тех пор они не расставались. Ну, почти. — Она помолчала, подбирая слова. — Понимаешь, Лилли — она особенная. Не только из-за способности. Она… она как свет. Тихий, незаметный, но когда она рядом — всё становится лучше. И Енок это знает. Он без неё — как без рук. А она без него — как без воздуха. Поэтому когда появляется кто-то, кто может это нарушить, он… ну, ты видел. — Я не собираюсь ничего нарушать, — сказал Джейкоб. — Я даже не знаю её. Мы просто поговорили. — Для Енока «просто поговорили» не существует. Он не умеет делить. Особенно её. — Эмма вздохнула. — Он ревнует. Это глупо, по-детски, но он просто не умеет иначе. И вчера он сказал то, что не должен был говорить. Он сам это знает. — Тогда почему он не пойдёт и не извинится? — Потому что он дурак. — Эмма грустно усмехнулась. — Но он хороший дурак. Просто ему нужно время, чтобы это понять. Они постояли ещё немного, глядя на море. Потом Эмма сказала: — Знаешь, что самое странное? Лилли на него даже не злится. Я знаю её. Она не умеет злиться. Ей просто больно. А это хуже. Она развернулась и пошла обратно к дому. Джейкоб остался один под дубом, глядя на серую воду и думая о словах Эммы. В доме тем временем напряжение сгущалось, как тучи перед грозой. Лилли не выходила из своей комнаты с самого утра. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. На подоконнике стояла маленькая глиняная чашка — та самая, которую она слепила много лет назад и которую Енок обжёг в печи. В чашке лежал засохший цветок. Лаванда. Он лежал там уже несколько лет — в петле ничто не менялось, даже засохшие цветы. Лилли смотрела на эту чашку и думала о том, как всё было тогда. Как он учил её лепить. Как их пальцы соприкоснулись в первый раз. Как он отдёрнул руку, а она сказала «прости». Как он потом сам взял её за руку и показал, как правильно. Это было так давно и так недавно одновременно. В петле время стояло на месте, но воспоминания всё равно отдалялись, становились тусклее, как старые фотографии. Она не плакала. Она не умела плакать — её научили не плакать ещё в приюте, где за слёзы наказывали. Но внутри было тяжело. Его слова — «мне будет всё равно» — звучали в голове снова и снова, как заевшая пластинка. Она знала, что он не это имел в виду. Знала, что он просто разозлился. Знала, что он ревновал. Но от этого было не легче. Потому что он сказал это. При всех. И она не знала, что теперь с этим делать. В дверь тихо постучали. — Лилли? — раздался голос Эммы. — Это я. И Виктор. Можно войти? — Да, — ответила Лилли тихо. Дверь открылась, и в комнату вошли двое. Эмма — с золотистыми волосами, которые мягко колыхались, хотя в комнате не было сквозняка. Она держала в руках маленький поднос с чашкой чая и кусочком хлеба. Виктор — огромный, широкоплечий, которому пришлось наклониться, чтобы не задеть головой притолоку. Он вошёл и встал у стены, скрестив руки на груди. От него исходило спокойствие — то самое, которое всегда помогало, даже когда всё было плохо. — Мы пришли узнать, как ты, — сказала Эмма, ставя поднос на прикроватный столик. — Ты не спустилась к завтраку. И к обеду тоже не спустилась. — Я не голодна. — Ты никогда не голодна. Но это не значит, что тебе не нужно есть. Эмма села на край кровати и взяла Лилли за руку. Её пальцы были тёплыми, а Лилли — холодными, как всегда. — Расскажи мне, — сказала Эмма мягко. — Что ты чувствуешь? Лилли помолчала. Она смотрела на их переплетённые пальцы — свои бледные и тонкие, и Эммины, тёплые и уверенные. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Я знаю, что он не хотел. Я знаю, что он просто разозлился. Но слова… они остались. — Слова — это просто слова, — сказала Эмма. — Нет, — тихо возразила Лилли. — Слова — это не просто слова. Они как глина. Когда их лепишь — они принимают форму. А потом застывают. И их уже не изменить. Эмма не нашлась, что ответить. Она просто сжала её руку крепче. — Он тебя обидел, — сказал Виктор. Он говорил редко, но всегда по делу. Его голос, низкий и ровный, звучал как голос самой земли. — Хотел он того или нет — он тебя обидел. И ты имеешь право чувствовать боль. — Я не хочу чувствовать боль, — сказала Лилли. — Я хочу, чтобы всё было как раньше. — Будет, — сказал Виктор. — Но не сразу. Ему нужно время, чтобы понять. А тебе — чтобы простить. — Я уже простила. — Я знаю. Ты всегда прощаешь. Но простить — это одно. А забыть — другое. Ты не обязана забывать. Лилли подняла на него глаза. Виктор смотрел на неё своим обычным, спокойным взглядом, в котором не было ни осуждения, ни жалости. Только понимание. — Знаешь, — сказала Эмма, — когда я впервые попала сюда, я думала, что со мной никто не захочет дружить. Я была шумной, надоедливой, всё время играла с воздухом и всех раздражала. А потом я встретила Фиону. Она никогда не говорила мне, что я ей нравлюсь. Но она позволяла мне сидеть в оранжерее и поливать цветы. И этого было достаточно. — Она помолчала, подбирая слова. — Енок — он не говорит. Он не умеет. Но он показывает. Тем, что он рядом. Тем, что он ждёт. Тем, что он держит твой стул в сарае, даже когда ты не приходишь. Он не сказал тебе «прости». Но он обязательно скажет. Просто дай ему время. Лилли кивнула. Она знала, что Эмма права. Но внутри всё равно было тяжело. — Спасибо, что пришли, — сказала она. — Для этого и нужны друзья, — ответила Эмма и обняла её — крепко, тепло, по-настоящему. Виктор молча положил свою огромную ладонь ей на плечо. И в этом жесте было больше, чем в любых словах. А в сарае Енок крушил глину. Он работал с самого рассвета — молча, яростно, вымещая на неподатливом материале всё, что кипело внутри. Перед ним на верстаке лежали обломки нескольких неудачных фигурок. Он сминал их одну за другой, швырял в угол, начинал заново. Его пальцы, обычно такие точные, сейчас дрожали. Глина не слушалась. Всё, что он лепил, было кривым, уродливым, мёртвым. Он пытался сделать птицу. Механическую, с крыльями из плавников и сердцем из мыши. Но сердце не билось. Крылья не двигались. Птица лежала на верстаке, как мёртвый комок проволоки и плоти, и Енок смотрел на неё с такой ненавистью, будто она была виновата во всём. А потом он смахнул её со стола одним движением. Она ударилась о стену и разлетелась на куски. — Ты так весь запас глины изведёшь, — раздался голос от двери. Енок обернулся. Вошёл Виктор. Он встал у верстака, оглядел груду обломков, разбитую птицу на полу, сжатые кулаки Енока. — Тебе какое дело? — буркнул Енок. — Мне есть дело. До тебя. До Лилли. До всего этого бардака, который ты устроил. — Я не просил тебя вмешиваться. — А тебя никто и не спрашивает. — Виктор сел на стул — тот самый, на котором обычно сидела Лилли. Стул жалобно скрипнул под его весом, но выдержал. — Ты дурак, — сказал он. — Спасибо, я в курсе. — Это хорошо, что ты в курсе. Потому что если бы ты не был в курсе, было бы ещё хуже. — Виктор откинулся на спинку стула, которая затрещала, но каким-то чудом не сломалась. — Ты сказал при всех, что тебе всё равно, выйдет она замуж за Портмана или нет. Ты хоть понимаешь, как это прозвучало? Енок молчал. Он смотрел на свои руки, перепачканные глиной, и не отвечал. — Это прозвучало так, будто она для тебя ничего не значит, — продолжил Виктор. — Будто тебе плевать. Будто все эти годы — все девять лет, что вы провели вместе, — для тебя пустое место. — Это не так, — глухо сказал Енок. — Я знаю, что не так. Ты знаешь, что не так. Но она этого не знает. Потому что ты ей этого не сказал. Ты вообще никогда ей этого не говоришь. Ты просто ходишь за ней, как тень, и думаешь, что она всё понимает. Но она не телепат. Она эмпат. Это разные вещи. Она чувствует эмоции, но не читает мысли. И то, что она чувствует сейчас, — это боль. Которую причинил ты. Енок поднял глаза. Его тёмные глаза, обычно холодные и непроницаемые, сейчас были полны чего-то, чего Виктор никогда в них не видел. Отчаяния. — Я не хотел, — сказал он. — Я знаю. Но ты сделал. А теперь сидишь здесь и крушишь глину, вместо того чтобы пойти и поговорить с ней. — Она не хочет меня видеть. — Откуда ты знаешь? Ты пробовал? Ты постучал в её дверь? Ты попытался с ней заговорить? Енок молчал. — Ты боишься, — сказал Виктор. — Не того, что она тебя прогонит. А того, что не прогонит. Что посмотрит на тебя своими карими глазами и скажет «всё хорошо». И ты не будешь знать, что с этим делать. Потому что тебе нужно, чтобы она злилась. Тебе нужно, чтобы она кричала. Чтобы она хоть как-то показала, что ей не всё равно. Но она не будет. Она просто улыбнётся и скажет «я в порядке». И от этого будет только хуже. Енок опустил голову. Его плечи дрогнули — едва заметно, но Виктор увидел. — Я не знаю, что делать, — сказал Енок. Его голос был тихим, почти сломанным. — Я всегда был рядом. Всегда. А теперь она… она даже не смотрит на меня. — Потому что ты сделал ей больно. — Я знаю. — Тогда иди и исправь это. — Я не умею. — Научись. — Виктор встал. Стул за его спиной с облегчением скрипнул, освободившись от веса. — Я не буду тебе говорить, что делать. Ты сам разберёшься. Но если ты продолжишь в том же духе — ты её потеряешь. Не сейчас. Не сегодня. Но однажды она перестанет ждать. И тогда даже твой пустой стул в сарае тебе не поможет. Он вышел, оставив Енока одного. Тот сидел, глядя на груду глиняных обломков, на разбитую птицу на полу, на свои перепачканные руки. Виктор был прав. Он всегда был прав, этот огромный, немногословный парень, который понимал людей лучше, чем они сами. Енок взял новый комок глины и начал лепить. Не птицу. Не солдатика. Маленькую фигурку. Девочку с рыжими волосами. Он лепил её медленно, осторожно, как будто от этого зависело всё. И когда она была готова, он не смял её. Он поставил её на край верстака, где она будет в безопасности. А в гостиной тем временем шла другая жизнь. Хью и Бронвин сидели на диване и обсуждали вчерашнюю ссору. Вернее, Хью говорил, а Бронвин слушала, скрестив руки на груди. — Я не думал, что он так взорвётся, — говорил Хью, и его пчёлы гудели тихо, почти виновато. — Я просто хотел пошутить. Ну, знаешь, разрядить обстановку. — Ты назвал его ревнивым перед всем столом, — сказала Бронвин. — Чего ты ожидал? Что он скажет «спасибо»? — Я не ожидал, что он скажет такое про Лилли. — Хью вздохнул. — Она же ничего не сделала. — Она разговаривала с Джейкобом. Для Енока этого достаточно. — Это глупо. — Это Енок. Они помолчали. Потом Хью сказал: — Думаешь, они помирятся? — Должны, — ответила Бронвин. — Они всегда мирятся. — А если нет? Бронвин не ответила. Она смотрела в окно, на серое море, и думала о том, что некоторые вещи ломаются так, что их уже не починить. Но она не сказала этого вслух. Оливия сидела у окна в гостиной, как всегда, и смотрела на море. Её руки в чёрных перчатках лежали на коленях, и она время от времени сжимала и разжимала пальцы. Она видела, как утром Енок сидел за столом — бледный, с потухшим взглядом. Видела, как Клэр плакала, уткнувшись в его ногу. Видела, как Эмма и Виктор ходили к Лилли. Видела всё. — Ты думаешь, они помирятся? — раздался голос рядом. Она повернула голову. Рядом стоял стул, на котором лежала одежда Милларда — рубашка, брюки, ботинки. Голос доносился оттуда. — Не знаю, — ответила Оливия. — Мне всё равно. — Тебе не всё равно. Ты просто не хочешь признавать. — С чего ты взял? — Ты смотрела на них весь вечер. И сегодня утром тоже. Ты наблюдаешь. — Я всегда наблюдаю. Это не значит, что мне есть дело. — Тебе есть дело, — спокойно сказал Миллард. — Просто ты не умеешь это показывать. Как Енок. Оливия хотела ответить что-то резкое, но передумала. Что-то в голосе Милларда — тихом, ровном, — не давало ей злиться. — Может, и так, — сказала она наконец. — Но я не знаю, что с этим делать. — Ничего, — ответил Миллард. — Просто будь здесь. Иногда этого достаточно. Оливия ничего не ответила, но когда она снова посмотрела на море, что-то в её лице изменилось. Чуть-чуть. Почти незаметно. Ближе к полудню мисс Перегрин собрала детей в гостиной. Она стояла у камина, прямая и строгая, как всегда, но в её глазах читалась тревога, которую она не могла скрыть. Дети расселись кто где — на диване, на стульях, на полу. Клэр сидела между Еноком и Виктором, прижимаясь то к одному, то к другому. Енок всё ещё был бледен и молчалив, но когда Клэр взяла его за руку, он не отдёрнул руку. Он просто позволил ей держаться. Лилли в гостиной не было — она всё ещё оставалась у себя в комнате. — Дети, — сказала мисс Перегрин, и её голос прозвучал тяжелее, чем обычно. — Я должна сообщить вам кое-что важное. Все затихли. Даже Хью перестал гудеть пчёлами. — Джейкоб сегодня покинет нас. По комнате пробежал шёпот. Эмма подняла голову. Бронвин нахмурилась. Клэр захлопала глазами. Джейкоб, сидевший на диване рядом с Эммой, выпрямился. — Я ухожу? — спросил он. — Да. Твой отец ждёт тебя в городе. Ты не можешь оставаться здесь навсегда — по крайней мере, не сейчас. — Мисс Перегрин помолчала, подбирая слова. — Виктор проводит тебя до границы петли и убедится, что ты в безопасности. — Но я только начал понимать, что здесь происходит, — сказал Джейкоб. — Я не хочу уходить. — Я знаю, Джейкоб. — Мисс Перегрин посмотрела на него, и в её взгляде было что-то похожее на нежность. — Но так нужно. Твой отец волнуется. Он не знает, где ты, и не поймёт, если ты не вернёшься. Кроме того… — она сделала паузу, и её голос стал тише, — здесь становится небезопасно. Никто не спросил, что она имеет в виду. Но все почувствовали холодок, пробежавший по комнате. — Что значит «небезопасно»? — спросила Эмма. — Я чувствую возмущение в петле, — ответила мисс Перегрин. — Что-то снаружи пытается пробиться внутрь. Я делаю всё, что могу, чтобы удержать защиту, но… — она не договорила. — В любом случае, Джейкобу лучше пока покинуть остров. А вам, дети, я советую быть особенно осторожными в ближайшее время. Не уходите далеко от дома. Не выходите за пределы петли. И слушайтесь Виктора и Эмму, если меня не будет рядом. — А где вы будете? — спросила Клэр, и её голос дрожал. — Я буду здесь, — ответила мисс Перегрин. — Я всегда буду здесь. Но я должна подготовиться. Она не сказала, к чему именно. Но все поняли. Джейкоб встал с дивана. Он обвёл взглядом гостиную — детей, с которыми он провёл всего один день, но которые уже стали ему странным образом близки. Эмма слабо улыбнулась ему. Хью махнул рукой. Бронвин хлопнула его по плечу — легонько, но он всё равно пошатнулся. Гораций нервно кивнул. Фиона подняла на него глаза и чуть улыбнулась. Оливия просто смотрела. Миллард — невидимый — сказал: «Удачи, Портман». Клэр подбежала и обняла его за ногу так крепко, что он чуть не упал. — Возвращайся, — сказала она. — Обязательно. — Обязательно, — ответил Джейкоб и погладил её по голове. Енок не двигался. Он сидел на своём месте, глядя в пол, и не говорил ни слова. Джейкоб подошёл к нему и остановился. — Енок, — сказал он. — Я знаю, ты мне не рад. И я понимаю почему. Но я не хотел, чтобы всё так получилось. Правда. Енок поднял глаза. Они встретились взглядами — двое парней, между которыми не было ничего общего, кроме одной рыжей девушки, которая сейчас сидела одна в своей комнате. — Береги её, — сказал Джейкоб. — Когда я уйду. — Я всегда её берегу, — ответил Енок. Его голос был глухим, но в нём не было враждебности. Только усталость. — Просто иногда у меня плохо получается. Джейкоб кивнул и отошёл. Он не знал, что ещё сказать. Он чувствовал, что Енок не враг ему. Просто два человека, которые запутались в том, что чувствуют. Виктор встал и подошёл к Джейкобу. — Идём, — сказал он. — Пора. Они вышли из дома втроём — Джейкоб, Виктор и мисс Перегрин, которая проводила их до границы сада. Дальше Джейкоб и Виктор пошли одни — через знакомую тропинку, к пещере, к выходу из петли. Дорога была знакомой — те же камни, те же голые ветви, то же серое небо над головой. — Спасибо, что проводил, — сказал Джейкоб, когда они подошли к пещере. — Не за что, — ответил Виктор. — Будь осторожен там. Снаружи. — Постараюсь. — Джейкоб помолчал. — Слушай, Виктор… Ты не мог бы кое-что передать? — Кому? — Лилли. Скажи ей… скажи, что мне жаль. Я не хотел, чтобы всё так получилось. И скажи, что она… — он запнулся, подбирая слова. — Скажи, что она очень добрая. И что Енок — дурак. Виктор чуть усмехнулся. — Это она и так знает. И про доброту, и про Енока. Но я передам. Джейкоб кивнул и шагнул в темноту пещеры. Пещера встретила его холодом и сыростью. Он шёл медленно, выставив руки вперёд, чтобы не наткнуться на стену. Капли воды падали откуда-то сверху и разбивались о камень с тихим, ритмичным звуком. В воздухе пахло солью и чем-то древним, как будто эта пещера существовала здесь тысячу лет и будет существовать ещё столько же. Пройдя через холодную завесу на границе петли, он вышел на серый свет внешнего мира. Всё было таким же, как вчера — руины, болото, тяжёлое небо. Но что-то изменилось. Он чувствовал это кожей. Он пошёл по тропинке к городу, и через некоторое время увидел отца. Тот стоял у дороги, нервно меряя шагами асфальт, и, увидев сына, бросился к нему. — Джейкоб! — Отец схватил его за плечи, вглядываясь в лицо. — Где ты был? Я искал тебя всё утро! Ты исчез, как будто сквозь землю провалился! — Я… я просто гулял, — ответил Джейкоб. — Заблудился немного. Здесь такие странные тропинки. — Заблудился? На этом крошечном острове? — Отец покачал головой, не то сердито, не то с облегчением. — Ладно, пошли в отель. Нам нужно собираться. Я уже договорился о пароме на завтра. Мы уезжаем. — Уже? — Джейкоб почувствовал, как внутри всё сжалось. Он не хотел уезжать. Он только начал понимать. — Да. Здесь опасно, Джейкоб. Вчера я встретил одного человека, фотографа. Он сказал, что на острове происходят странные вещи. А сегодня утром… — Отец осёкся. — В общем, нам нужно уезжать. Они пошли по дороге, которая вела через поля. Овцы паслись на склонах — белые, пушистые, мирные. Но когда они подошли ближе к одному из полей, Джейкоб заметил что-то странное. Овцы не двигались. Они лежали на траве, разбросанные, как сломанные игрушки. Их было слишком много — целое стадо, — и все они были неподвижны. А над полем стояла тишина — неестественная, звенящая, какая бывает только там, где случилось что-то ужасное. — Что за чёрт? — пробормотал отец. Они подошли ближе, и Джейкоб увидел. Овцы были мертвы. Десятки, может быть, сотни овец — все они лежали на траве, как тряпичные куклы, с вывернутыми шеями и пустыми глазницами. У них не было глаз. Только тёмные впадины, из которых сочилась какая-то густая, маслянистая жидкость. Джейкоб почувствовал, как к горлу подступает тошнота. А в центре поля, раскинув руки, лежал человек. Мужчина в рабочей одежде — наверное, пастух. Его лицо было запрокинуто к небу, рот приоткрыт, и на месте глаз зияли такие же пустые впадины. — О боже, — выдохнул отец. — Не смотри, Джейкоб. Отвернись. Но Джейкоб не мог отвести взгляд. Он знал, что это значит. Пустоты. Он видел это однажды — когда умер его дед. Те же пустые глазницы. Тот же ужас, застывший на лице. Пустоты были здесь. Они пришли сюда, на этот остров, и убили этого человека. Вокруг поля уже собирались люди. Жители острова — рыбаки в грубых свитерах, женщины с корзинами, туристы с фотоаппаратами. Они стояли полукругом и шептались, и в их голосах был страх — густой, почти осязаемый. Кто-то кричал. Кто-то вызывал полицию. Кто-то плакал. Джейкоб оглядел толпу и вдруг замер. В толпе мелькнуло знакомое лицо. Фотограф. Тот самый, с которым отец разговаривал вчера в отеле — высокий, худой мужчина с неестественно бледной кожей и прилизанными волосами. Он стоял на краю поля, с камерой в руках, и смотрел на мёртвого пастуха. Смотрел и улыбался. Джейкоб почувствовал, как внутри всё холодеет. — Пап, — сказал он, хватая отца за руку. — Пап, мне нужно идти. — Что? Куда? — Я забыл кое-что. Там, у руин. Я скоро вернусь. — Джейкоб, подожди!.. Но он уже бежал. Обратно. К руинам. К пещере. К петле. Ноги сами несли его по тропинке, а сердце колотилось где-то в горле. Он слышал за спиной шаги — кто-то бежал за ним, быстро, почти бесшумно. Он не оборачивался. Он знал, кто это. Фотограф. Он преследовал его от самого поля. Джейкоб влетел в пещеру — в знакомую темноту, в сырость, в запах камня и соли. Он бежал, спотыкаясь о камни, царапая руки о стены, и наконец почувствовал знакомый холодок — границу петли. Он пересёк её и остановился, тяжело дыша. Он был внутри. В безопасности. Шаги за спиной стихли. А потом раздался смех. — Спасибо, Джейкоб, — произнёс голос, и этот голос больше не был голосом фотографа. Он был глубже, опаснее, и в нём звучало что-то такое, отчего волосы на затылке вставали дыбом. — Ты сам не знаешь, как ты мне помог. Джейкоб обернулся. Фотограф стоял в пещере. Внутри петли. Он прошёл сквозь границу — ту самую, которую могли пересекать только странные, только те, у кого была способность. — Вы… вы прошли, — прошептал Джейкоб. — Но это могут только… — Только странные? — фотограф рассмеялся, и его смех эхом разнёсся по пещере. — О, Джейкоб. Я самый странный из всех. Его лицо пошло рябью. Черты поплыли, как воск, таяли, менялись — и через мгновение перед Джейкобом стоял совсем другой человек. Высокий, с темной кожей и глазами, в которых не было ничего человеческого — только белые зрачки, окружённые тьмой. Одна его рука изменилась — на её месте появилось длинное металлическое лезвие, острое, как бритва, сверкающее в слабом свете, проникавшем из входа в пещеру. — Бэррон, — выдохнул Джейкоб. — К вашим услугам, — поклонился тот, и его улыбка стала шире, показывая слишком ровные, слишком белые зубы. — Я так долго искал эту петлю. Вы даже не представляете, сколько усилий я потратил. А ты, Джейкоб Портман, внук великого Абрахама, привёл меня прямо к ней. Я должен тебя поблагодарить. — Я не… я не знал… — Конечно, не знал. Никто из вас никогда ничего не знает. — Бэррон шагнул ближе, и его лезвие блеснуло. — А теперь, Джейкоб, ты пойдёшь со мной. Мне нужно, чтобы ты представил меня твоим новым друзьям. Он схватил Джейкоба за плечо — хватка была железной, — и приставил лезвие к его горлу. Металл был холодным, как лёд. — Идём, — сказал Бэррон. — Нас ждут. Они вышли из пещеры в петлю. Дом мисс Перегрин стоял на своём месте — серый, массивный, с дымом из труб, с цветами на окнах, с увитыми плющом стенами. Бэррон посмотрел на него и улыбнулся — на этот раз почти нежно. — Какой красивый дом, — сказал он. — Я так давно хотел здесь побывать. Он пошёл по дорожке к крыльцу, всё ещё прижимая лезвие к горлу Джейкоба. Камешки хрустели под его ногами. Ветер, который в петле всегда был тёплым, сейчас казался ледяным. Бэррон поднялся на крыльцо и постучал в дверь — громко, требовательно, три раза. Дверь открылась. На пороге стояла мисс Перегрин. Она была в своём обычном синем платье, с безупречной причёской, прямая как струна. Но когда она увидела Бэррона, её лицо на мгновение застыло. Она узнала его — сразу, мгновенно, как узнают старого врага, которого надеялись никогда больше не встретить. — Мистер Бэррон, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, почти спокойно. Только тот, кто знал её очень хорошо, мог заметить, как побелели костяшки её пальцев, сжимавших дверной косяк. — Я ждала вас. — О, я в этом не сомневался, — ответил он с улыбкой. — Прошу прощения за беспокойство, мисс Перегрин. Я бы не стал тревожить вас без крайней необходимости. Но, видите ли, мне нужно кое-что, что находится в вашем доме. Вернее, кое-кто. — И кто же это? — спросила мисс Перегрин, хотя она уже знала ответ. — Девочка-эмпат, — произнёс Бэррон, и его голос стал почти мечтательным. — Я искал её так долго. Вы даже не представляете, как долго. Её способность — такая редкая, такая драгоценная. Эмпатия, убеждение, дар подчинять волю — это не просто талант, это оружие. И я намерен его получить. Он сделал паузу, обводя взглядом детей. — Я не желаю зла никому из вас. Честное слово. — Его улыбка стала шире, но в ней не было ни капли тепла. — Я просто хочу получить то, что принадлежит мне по праву. Девочку-эмпата. И как только она окажется у меня, я уйду. Мисс Перегрин не шевельнулась. Её глаза встретились с глазами Бэррона, и в воздухе между ними повисло напряжение, которое можно было резать ножом. — В моём доме нет никого, кто принадлежал бы вам, мистер Бэррон, — сказала она. — Все эти дети — мои. И я не отдам ни одного из них. — О, я не прошу вас отдавать, — ответил Бэррон с улыбкой. — Я просто предлагаю сделку. Вы отдаёте мне девочку, и все остальные остаются в безопасности. Разве это не справедливо? — Справедливость и вы — понятия несовместимые. — Возможно. — Бэррон пожал плечами, и лезвие чуть сильнее прижалось к горлу Джейкоба. Тот замер, перестав дышать. — Но я пришёл не один. Мои друзья ждут снаружи. Они очень голодны. И если я не получу то, за чем пришёл, они могут… рассердиться. Мисс Перегрин побледнела. Она знала, что он имеет в виду. Пустоты. Они были там, за дверью, в темноте — бесформенные тени с щупальцами, которые могли высосать жизнь из всего, к чему прикасались. Она закрыла глаза на мгновение — всего на мгновение, — а когда открыла, в них было что-то, чего дети никогда раньше не видели. Страх. Не за себя — за них. В прихожей, на лестнице, уже собрались почти все дети. Они сбежались на звук стука — сначала Виктор, который почувствовал неладное, потом Эмма, потом остальные. Бронвин стояла на нижней ступени, сжимая кулаки. Хью держался за её плечо. Эмма прижимала руки ко рту. Фиона застыла на верхней ступени. Гораций дрожал. Оливия стояла у стены, и её перчатки слабо светились — она была готова сорвать их в любой момент. Миллард — невидимый — не издавал ни звука, но его присутствие ощущалось. Виктор стоял рядом с мисс Перегрин, готовый броситься вперёд, если понадобится. Клэр стояла между Еноком и Виктором, вцепившись в штанину Енока, и её лицо было мокрым от слёз. Енок стоял неподвижно. Он был бледен, как полотно, и его рука, которую сжимала Клэр, дрожала — едва заметно, но всё же. Он смотрел на Бэррона, на лезвие у горла Джейкоба, на мисс Перегрин, которая стояла между ними и чудовищем. А потом послышались шаги. Тихие, мягкие шаги со второго этажа. Каждый шаг отдавался в тишине, как удар колокола. Все замерли. Бэррон поднял голову и улыбнулся — широко, торжествующе. Лилли спускалась по лестнице. Она шла медленно, как будто во сне, и её светлое платье колыхалось при каждом шаге. Рыжие кудри рассыпались по плечам, а карие глаза смотрели на происходящее с тем спокойствием, которое всегда было при ней. Но сегодня в этом спокойствии было что-то другое. Что-то, похожее на обречённость. Она дошла до последней ступени и остановилась. Её глаза встретились с холодными, белыми глазами Бэррона. — Ах, — выдохнул он, и его голос стал почти нежным. — Вот ты где, девочка. Иди сюда. Енок рванулся вперёд так быстро, что Клэр едва не упала. Он схватил Лилли за руку — крепко, до боли, не давая ей сделать ни шагу. Его пальцы сомкнулись на её запястье, как стальной браслет. — Нет, — сказал он. Это было одно слово, но в нём было всё — страх, ярость, отчаяние, любовь. Всё, что он никогда не говорил. Лилли остановилась. Она посмотрела на их руки — на его пальцы, сжимающие её запястье, — потом подняла глаза на его лицо. Он смотрел на неё так, как никогда не смотрел раньше. Открыто. Беззащитно. Как будто все его стены рухнули в один момент. — Енок, — тихо сказала она. — Не ходи, — сказал он. Голос его был хриплым, сломанным. — Пожалуйста. Не ходи. Мисс Перегрин обернулась и посмотрела на них. На Енока, который никогда никого ни о чём не просил. На Лилли, которая всегда всем уступала. На их переплетённые руки. А потом перевела взгляд на Бэррона, который наблюдал за этой сценой с видом человека, смотрящего интересный спектакль. — Никто не может указывать моим детям, что делать, — сказала мисс Перегрин. Её голос прозвучал твёрдо, но в нём была трещина. — О, я не указываю, — ответил Бэррон. — Я просто предлагаю. Одна жизнь в обмен на дюжину других. Разве это не выгодная сделка? Разве не этому вы учите своих детей, мисс Перегрин? Жертвовать собой ради других? Мисс Перегрин закрыла глаза. Когда она открыла их, в них были слёзы — впервые, наверное, за многие годы. Она повернулась к детям. К Еноку и Лилли. — Лилли, — сказала она, и её голос был тихим, как шёпот ветра. — Дорогая моя. Мистер Бэррон просит тебя уйти с ним. Он уверяет, что только так все ребята будут в безопасности. Лилли перевела взгляд с Бэррона на мисс Перегрин. В её карих глазах мелькнул страх — быстрый, как тень. — Дорогая, — продолжила мисс Перегрин, и каждое слово давалось ей с видимым трудом, — я полагаю, мистера Бэррона интересует твоя способность. Та самая, о которой мы с тобой говорили. — О, мисс Перегрин, — промурлыкал Бэррон, — вы более чем правы. — Мисс Перегрин, — голос Енока прозвучал глухо, сдавленно. Он всё ещё держал Лилли за руку, не отпуская. — Вы же не собираетесь отдать ему Лилли только ради Джейкоба? — Мистер Бэррон пришёл в компании Пустоты, — ответила мисс Перегрин, и каждое слово было тяжёлым, как камень. — Мне жаль, дети. Мне бесконечно жаль. Но сегодня… сегодня нам придётся сделать так, как требует мистер Бэррон. Бэррон улыбнулся. Это была улыбка победителя — широкая, торжествующая, полная такого яда, что, казалось, воздух вокруг него стал холоднее. Клэр разрыдалась в голос, уткнувшись лицом в ногу Енока. Эмма закрыла лицо руками. Бронвин шагнула вперёд, но Виктор удержал её за плечо — не потому что не хотел драться, а потому что знал: сейчас это бесполезно. Оливия сжимала и разжимала пальцы в перчатках, и под тканью разгорался оранжевый свет. Хью побледнел так, что его пчёлы затихли. Гораций отвернулся к стене. Фиона стояла неподвижно, и её глаза были полны боли. Лилли смотрела на мисс Перегрин. Её карие глаза были полны непонимания, страха, но в то же время — странного, тихого принятия. Она всегда знала, что этот день может наступить. Всегда чувствовала, что её способность — не дар, а проклятие, которое однажды её настигнет. И вот оно настигло. Она обернулась к Еноку. Их глаза встретились. Она улыбнулась — той самой лёгкой улыбкой, которая всегда была при ней. Но на этот раз в ней было что-то другое. Что-то, что разбивало сердце. Прощание. Она провела свободной рукой по его руке — той, что сжимала её запястье. Её пальцы скользнули по его костяшкам, по побелевшим от напряжения суставам. Мягко. Нежно. Как касаются того, что боятся сломать. — Всё будет хорошо, — сказала она тихо. — Отпусти. — Я не могу, — прошептал он. Его голос был сломанным, почти неузнаваемым. — Я не могу тебя отпустить. Я только… я не сказал тебе… — Я знаю, — перебила она. — Я всё знаю. Она провела пальцами по его ладони, разжимая его хватку — медленно, осторожно. Его пальцы поддавались неохотно, как будто каждое движение причиняло ему физическую боль. И когда её запястье наконец освободилось, он почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Лилли спустилась с последней ступени и встала перед Бэрроном. Она была такой маленькой рядом с ним — тонкая, хрупкая, в светлом платье, с распущенными рыжими волосами. Но её спина была прямой, а голова — поднятой. — Вот умница, — прошептал Бэррон. — Хорошая девочка. Он резким движением оттолкнул Джейкоба от себя. Тот упал на пол, хватая ртом воздух и потирая горло, на котором остался красный след от лезвия. Бэррон протянул свою изменённую руку — ту, что заканчивалась лезвием, — и схватил Лилли за предплечье. Она не сопротивлялась. Она только посмотрела в последний раз — на Енока, на мисс Перегрин, на детей, которые стали её семьёй. И в этом взгляде было всё. «Прощайте. Я люблю вас. Не забывайте меня». — Мы с тобой подружимся, — сказал Бэррон, и его голос был полон такого холода, что, казалось, воздух вокруг него замерзал. — У меня большие планы на тебя, девочка. Никто не успел опомниться. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, который эхом разнёсся по всему дому. И Лилли исчезла.