we are two parts of one story

Тишина, которая наступила после того, как захлопнулась дверь, была страшнее любого крика. Она была глубокой, звенящей, пропитанной таким ужасом, что, казалось, сам воздух в доме сгустился и стал тяжёлым, как вода. Дети стояли в прихожей, не в силах пошевелиться, и смотрели на дверь, за которой только что исчезла Лилли. Исчезла вместе с чудовищем, которое держало лезвие у горла Джейкоба и улыбалось так, будто выиграло главный приз. Клэр плакала. Она рыдала в голос, уткнувшись лицом в ногу Енока, и её маленькие плечи вздрагивали от каждого всхлипа. Она цеплялась за его штанину так, будто боялась, что он тоже исчезнет, стоит ей отпустить. Близнецы, Ха и Рама, стояли рядом, и их нарисованные лица были обращены к двери. Они не плакали — они никогда не плакали, — но из-под белых капюшонов доносилось тихое, жалобное гудение, которое Лилли всегда понимала без слов. Сейчас её не было, чтобы понять. Эмма стояла, прижав ладони ко рту, и её глаза были полны слёз. Она всегда была сильной — или старалась быть, — но сейчас силы кончились. Фиона, стоявшая рядом, молча взяла её за руку, и их пальцы переплелись — жест, который говорил больше, чем любые слова. Бронвин сжимала кулаки с такой силой, что костяшки побелели, а на скулах играли желваки. Хью сидел на нижней ступеньке лестницы, обхватив голову руками, и его пчёлы гудели так громко, что их было слышно даже сквозь плач Клэр. Гораций забился в угол и дрожал, закрыв лицо ладонями. Оливия стояла у стены, и её чёрные перчатки слабо светились — она была готова сорвать их в любой момент, но момент уже прошёл. Миллард — невидимый — молчал, но его молчание было тяжёлым, как камень. Виктор стоял у двери, глядя на неё так, будто мог прожечь взглядом. Его огромные руки, которые могли поднять что угодно, сейчас бессильно висели вдоль тела. А Енок… Енок стоял на той же ступеньке, где он только что держал её за руку. Он смотрел на дверь, и его лицо было серым, как пепел. Внутри у него всё оборвалось — что-то важное, что-то, что держало его на плаву все эти годы. Клэр плакала, вцепившись в его ногу, но он не чувствовал. Эмма что-то говорила, но он не слышал. Он стоял и смотрел на дверь, и перед его глазами стояло её лицо — её карие глаза, её лёгкая улыбка, — когда она провела рукой по его пальцам и сказала: «Отпусти». Он отпустил. И теперь её не было. Джейкоб лежал на полу, потирая горло, на котором остался красный след от лезвия. Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Это он привёл Бэррона. Он провёл его через границу петли, даже не зная об этом. Он стал ключом, который открыл дверь чудовищу. И теперь Лилли — тихая, добрая Лилли, которая ничего ему не сделала, — была в лапах этого чудовища. — Я… — начал он, но голос сорвался. — Я не знал. Я не думал, что он… — Замолчи, — сказал Енок. Это было одно слово, но в нём было столько всего — боль, ярость, отчаяние, — что Джейкоб осёкся на полуслове. — Енок, — мягко сказала Эмма, — он не виноват. Он не знал. — Я сказал — замолчи. Эмма замолчала. Не потому что испугалась, а потому что увидела его глаза. В них не было ярости. В них была пустота. Огромная, чёрная, бесконечная пустота. Мисс Перегрин стояла, прислонившись к дверному косяку. Она смотрела на своих детей — на тех, кто остался, — и по её щеке скатилась слеза. Одна-единственная. Она не стала её вытирать. Она просто стояла и позволяла себе эту минуту слабости — одну минуту, не больше. Потом она выпрямилась, поправила причёску и сказала: — Дети. Слушайте меня. Голос у неё был ровным, почти спокойным, но в нём звенела сталь — та самая сталь, которая появлялась, когда речь шла о жизни и смерти. — То, что случилось сегодня, — это ужасно. Я знаю. Я чувствую то же, что и вы. Лилли — одна из нас, и я люблю её, как люблю каждого из вас. Но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. — Она обвела взглядом прихожую. — Мы не будем пытаться её спасти. Повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивает свеча в коридоре. — Что? — голос Клэр прозвучал тонко и недоверчиво. Она оторвала заплаканное лицо от ноги Енока и уставилась на мисс Перегрин. — Что вы сказали? — Мы не будем пытаться спасти Лилли, — повторила мисс Перегрин. Каждое слово давалось ей с видимым трудом, но она произносила их чётко, как приговор. — Бэррон слишком силён. У него пустоты. Если мы попытаемся проникнуть в его убежище, мы потеряем ещё больше. Я не могу допустить этого. Я не могу потерять ещё кого-то из вас. — Но… — Клэр захлебнулась слезами. — Но Лилли! Она же… она же наша! Она моя! Вы не можете просто… — Я могу, — перебила мисс Перегрин, и её голос дрогнул — впервые за всё время. — И я должна. Как имбрина, как хранительница этой петли, я обязана защищать вас всех. Даже если это означает пожертвовать одной, чтобы спасти остальных. Это мой долг. И я его исполню. Клэр разрыдалась с новой силой. Она спрятала лицо в ладонях, и её плечи тряслись. Близнецы загудели громче — тревожнее. Виктор подошёл к ним и положил свои огромные руки им на плечи, пытаясь успокоить. — Это несправедливо, — сказала Бронвин. Её голос был низким и твёрдым, как камень. — Лилли не заслужила этого. Она никогда никому не делала зла. А мы просто… бросим её? — Я не говорю, что это справедливо, — ответила мисс Перегрин. — Я говорю, что это необходимо. — Необходимо для кого? — спросила Эмма. Её голос дрожал, но она смотрела мисс Перегрин прямо в глаза. — Для нас? Чтобы мы жили дальше, зная, что бросили её? Это не жизнь. Это… трусость. — Эмма, — предостерегающе начала мисс Перегрин. — Нет, — Эмма покачала головой. — Я уважаю вас, мисс Перегрин. Вы заменили мне мать. Но сейчас вы не правы. Мы не можем её бросить. Мы должны хотя бы попытаться. — Вы не понимаете, с чем имеете дело! — голос мисс Перегрин впервые за всё время повысился. — Бэррон — не обычный враг. Он — пустота во плоти. Он убивал имбрин. Он разрушал петли. Он забирал детей и делал с ними такое, о чём я не хочу вам рассказывать. Если вы пойдёте за ним, вы не вернётесь. Вы все. И я не могу этого допустить. Я не переживу этого. Я уже теряла детей — давно, когда ещё не было петли. Я не хочу терять снова. В прихожей стало тихо. Мисс Перегрин стояла, закрыв глаза, и её плечи чуть дрожали. Впервые за долгое время она выглядела не как несокрушимая хранительница, а как уставшая женщина, которая боится потерять тех, кого любит. — Мы поняли, — раздался голос. Все обернулись. Енок стоял на той же ступеньке, но теперь он смотрел не на дверь. Он смотрел на мисс Перегрин. Его лицо больше не было серым от шока. Оно было спокойным. Почти равнодушным. — Мы поняли, мисс Перегрин, — повторил он. — Мы не пойдём за ней. Эмма открыла рот, чтобы возразить, но Виктор незаметно коснулся её плеча — жест, который означал: «Не сейчас». Мисс Перегрин долго смотрела на Енока. Она знала его много лет. Знала, что он никогда не врёт. И сейчас он не врал. Но она также знала, что он не говорит всей правды. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я рада, что ты понимаешь. Она развернулась и ушла в свой кабинет. Дверь за ней закрылась с тихим стуком. Лилли очнулась в темноте. Первое, что она почувствовала, был холод. Он пробирался сквозь тонкую ткань платья, сквозь кожу, сквозь кости — глубокий, сырой холод, какой бывает только в подземельях. Второе, что она почувствовала, была боль в запястьях. На них были надеты металлические наручники — тяжёлые, грубые, они натирали кожу при каждом движении. Третье, что она почувствовала, было чужое присутствие. Она ощутила его раньше, чем услышала или увидела, — эмпатически, как тёмное пятно в море эмоций. Кто-то был рядом. Кто-то смотрел на неё. Она открыла глаза. Камера была маленькой и тёмной. Стены из грубого серого камня, пол из такого же камня, узкая койка, на которой она лежала, и больше ничего. Единственный источник света — тусклая лампочка под потолком, которая мигала через равные промежутки, отбрасывая на стены пляшущие тени. В углу, на деревянном стуле, сидел мужчина. Он был молод — может быть, двадцать пять, — с коротко стриженными волосами и пустыми, ничего не выражающими глазами. Одет он был в простую тёмную одежду без каких-либо знаков отличия. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на неё. Не с интересом, не с угрозой — просто смотрел, как смотрят на предмет мебели. — Ты очнулась, — сказал он. Это был не вопрос. Лилли попыталась сесть. Наручники звякнули, и боль в запястьях усилилась. Голова кружилась — наверное, её чем-то опоили в дороге. Она обвела взглядом камеру, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Ничего. — Где я? — спросила она. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. — В убежище, — ответил мужчина. — Где именно — тебе знать не обязательно. — Кто вы? — Моё имя тебе тоже не нужно. Можешь называть меня… — он на мгновение задумался, — Карстер. Это не моё настоящее имя, но сойдёт. — Вы работаете на Бэррона? — Да. — Что ему от меня нужно? — Твоя способность. — Карстер пожал плечами, как будто это было очевидно. — Ты эмпат. Ты можешь влиять на людей, подчинять их волю. Это редкий дар. Очень ценный. Бэррон хочет изучить его. А потом — использовать. Лилли ничего не ответила. Она знала, что её дар был ценным. Она всегда это знала. Именно поэтому она так старательно его скрывала. — Я буду сопровождать тебя, — продолжил Карстер. — Везде. На допросы, к доктору, обратно в камеру. Не пытайся сбежать. Не пытайся драться. Не пытайся использовать свою способность на мне. — Он сделал паузу. — Ты можешь попробовать. Я не защищён от неё. Но если ты это сделаешь — последствия будут хуже, чем ты можешь представить. — Какие последствия? — спросила Лилли. — Намордник, — коротко ответил он. — Специальное устройство, которое блокирует твою способность. Его надевают на лицо, и оно… как бы это сказать… причиняет дискомфорт. Сильный дискомфорт. Те, кто его носил, потом не могли говорить неделями. Некоторые сходили с ума. Так что мой совет: не рискуй. Лилли смотрела на него. Его эмоции были ровными, почти плоскими — ни злобы, ни садизма, ни удовольствия от власти. Он просто делал свою работу. Это было почти хуже, чем если бы он наслаждался её страхом. Потому что с садистом можно было попытаться сыграть на его слабостях. С равнодушным — нет. — Тебя накормят, — сказал Карстер, вставая. — Потом придёт доктор. Отдыхай пока. Он вышел, и дверь за ним закрылась с металлическим лязгом. Лилли осталась одна. Она легла обратно на койку и уставилась в потолок. Холод пробирал до костей. Запястья болели. Голова кружилась. Но она не плакала. Она не умела плакать. Вместо этого она начала думать о доме. О Еноке, который держал её за руку и не хотел отпускать. О Клэр, которая плакала, уткнувшись в его ногу. О близнецах, которые гудели свою тихую, жалобную песню. О Викторе, который стоял у двери и смотрел на неё с болью в глазах. Об Эмме, которая пришла к ней утром и сказала: «Для этого и нужны друзья». Она думала о них и повторяла про себя их имена, как молитву. Енок. Клэр. Ха. Рама. Виктор. Эмма. Бронвин. Хью. Фиона. Гораций. Миллард. Оливия. Мисс Перегрин. Джейкоб. Она повторяла их снова и снова, пока холод не стал чуть менее невыносимым. Пока темнота не стала чуть менее густой. Пока она не поверила — по-настоящему поверила, — что они её не бросят. Что они придут за ней. Особенно он. Енок. Он всегда приходил. С самого первого дня. С того самого дня, когда она, девятилетняя, молчаливая, сидела на подоконнике, а он подошёл и показал ей глиняного солдатика. Он придёт. Она знала. В доме мисс Перегрин наступила ночь — первая ночь без Лилли. Дети разбрелись по комнатам, но никто не спал. Слишком тихо было в коридорах. Слишком пусто. Енок сидел в сарае. Он работал с самого вечера — молча, яростно, собирая что-то из металла, глины и проволоки. Это было не просто марионеткой. Это было оружие. Он не знал точно, как оно будет работать, но знал, что оно должно работать. Что оно будет нужно. Дверь скрипнула. Вошёл Виктор. — Ты не спишь, — сказал он. — Ты тоже. Виктор сел на стул — тот самый, на котором всегда сидела Лилли. Стул скрипнул, но выдержал. — Мисс Перегрин сказала, что мы не должны идти за ней. — Я знаю. — Но ты всё равно пойдёшь. Это был не вопрос. Енок поднял голову и посмотрел на Виктора. В его глазах не было сомнений. — Да. Я пойду. Завтра ночью. Если хочешь — со мной. Если нет — я пойду один. Виктор выдержал его взгляд и кивнул. — Я с тобой. Бронвин тоже. И Эмма. Мы уже говорили. — А Портман? — Он хочет идти. Чувствует себя виноватым. — Пусть идёт. Он знает внешний мир лучше нас. Виктор кивнул и встал. — Завтра ночью, — сказал он. — У сарая. Он ушёл. Енок остался один, глядя на оружие в своих руках. Оно было почти готово. Почти. Он подумал о Лилли — о том, как она сидела на этом самом стуле, подавала ему инструменты и улыбалась своей лёгкой улыбкой. Он подумал о том, что не сказал ей. О том, что должен был сказать. — Я иду, — прошептал он. — Держись. В камере Лилли открыла глаза. Ей показалось, что она услышала его голос. Но это был только ветер. Прошло несколько часов — или, может быть, дней. В темноте время текло иначе. Лилли не знала, сколько она здесь. Она почти ничего не ела — Карстер приносил ей какую-то баланду, серую и безвкусную, но она делала только пару глотков и отодвигала тарелку. Она не чувствовала голода. Она вообще мало что чувствовала, кроме холода и решимости выжить. Дверь открылась. Вошёл Карстер. — Подъём, — сказал он. — Доктор ждёт. Он подошёл, взял её за локоть и поднял с койки. Наручники звякнули. Лилли пошатнулась — ноги затекли от долгого лежания, — но Карстер удержал её, не давая упасть. Его хватка была твёрдой, но не грубой. Они пошли по коридору. Стены из серого камня, тусклые лампочки под потолком, металлические двери по обеим сторонам. Лилли пыталась запомнить дорогу — повороты, лестницы, ответвления, — но всё выглядело одинаково. Это место было лабиринтом. Специально спроектированным, чтобы никто не мог сбежать. Они остановились перед дверью. Она была такой же, как все остальные, — металлической, холодной, без опознавательных знаков. Карстер повернулся к ней. Его пустые глаза встретились с её карими. — Слушай меня, — сказал он. Его голос был ровным, почти монотонным, как будто он повторял инструкцию, которую заучил наизусть. — Сейчас ты войдёшь туда. Там доктор. Делай всё, что он скажет. Не спорь. Скажет лечь — ложись. Скажет раздеться — разденешься. Поняла? Лилли молчала. Карстер чуть сильнее сжал её локоть. — Поняла? — повторил он. — Да, — ответила она. — Не пытайся использовать свою способность, — добавил он. — Если ты это сделаешь, если ты хоть попробуешь приказать кому-то из нас — на тебя наденут намордник. Он отпустил её локоть и открыл дверь. За ней была комната — такая же серая, как всё в этом месте. Но здесь было светлее. Яркая лампа свисала с потолка, освещая металлический стол, покрытый белой простынёй, шкаф с инструментами и человека, который стоял у стола и улыбался. Доктор был пожилым мужчиной с редкими седыми волосами, зачёсанными набок, чтобы скрыть лысину. У него были маленькие, бегающие глазки, которые осматривали Лилли с головы до ног с таким выражением, от которого ей захотелось прикрыться, хотя она была полностью одета. Он носил белый халат — грязный, с пятнами, происхождение которых Лилли не хотелось знать. — А, вот и наша новая пациентка, — сказал он, и его голос был сладким, как испорченный сироп. — Проходи, дорогая. Не бойся. Я просто осмотрю тебя. Лилли шагнула в комнату. Дверь за ней закрылась. Карстер остался снаружи. Она слышала, как он прислонился спиной к двери — ждать. Охранять. Следить. Доктор подошёл ближе. От него пахло чем-то сладковатым — лекарствами и потом, — и Лилли изо всех сил старалась не отшатнуться. — Итак, — сказал он, потирая руки, — начнём. Сними платье. Лилли закрыла глаза и ушла в себя. Туда, где был сарай, и стул, и рыжие кудри в солнечном свете. Туда, где был Енок, который держал её за руку. Туда, где она была в безопасности. Она сняла платье. Ночь в доме была тихой, но не спокойной. Клэр не спала. Она лежала в своей кровати, обнимая подушку, и тихо плакала. Она думала о Лилли. О том, как Лилли улыбалась ей каждое утро. Как поправляла одеяльце. Как тихо напевала колыбельную, которую никто, кроме неё, не знал. Клэр хотела, чтобы Лилли вернулась. Хотела так сильно, что от этого болело в груди. В дверь тихо постучали. Клэр села на кровати. — Кто там? — Это я, — раздался голос Виктора. — Можно войти? — Да. Виктор вошёл, наклонившись, чтобы не задеть притолоку. Он сел на край кровати — кровать жалобно скрипнула под его весом, но выдержала. — Ты не спишь, — сказал он. — Не могу, — ответила Клэр. — Я всё время думаю о ней. — Я тоже. Они помолчали. Потом Клэр сказала: — Мисс Перегрин говорит, что мы не можем её спасти. Это правда? Виктор посмотрел на неё долгим взглядом. Он мог бы солгать. Мог бы сказать то, что она хотела услышать. Но он не стал. — Мисс Перегрин хочет защитить нас, — сказал он. — Она боится, что мы пострадаем. Это её работа — заботиться о нас. — Но это же Лилли! — голос Клэр дрогнул. — Она всегда заботилась обо мне. Она всегда была рядом. А теперь мы просто… бросим её? — Нет, — тихо сказал Виктор. — Мы не бросим. Клэр подняла на него заплаканные глаза. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что есть вещи, которые нужно делать, даже если они запрещены. Даже если они опасны. Потому что они правильные. — Он наклонился и заглянул ей в глаза. — Но ты, Клэр, должна остаться здесь. Ты нужна близнецам. И ты нужна дому. Ты — наша связь. Понимаешь? Клэр хотела возразить, хотела сказать, что она тоже хочет идти, что она тоже хочет спасать Лилли. Но она посмотрела на Виктора — на его спокойное, серьёзное лицо — и кивнула. — Ты вернёшь её? — спросила она. — Да. — Обещаешь? — Обещаю. Клэр обняла его — насколько смогла обхватить руками его огромную фигуру. Виктор осторожно, почти невесомо, обнял её в ответ. В сарае Енок закончил работу. Перед ним на верстаке лежало то, что он создал, — механическая фигура, похожая на человека, собранная из металла, глины и проволоки. У неё были длинные руки, оканчивающиеся острыми лезвиями, и глаза-бусины, которые светились тусклым красным светом. Она была готова. Он вдохнул в неё жизнь — ту особую, временную жизнь, которую он давал своим созданиям. Фигура дёрнулась, зашевелилась, поднялась на ноги. Енок смотрел на неё, и в его глазах отражался красный свет. — Ты пойдёшь со мной, — сказал он. — И ты будешь убивать. Фигура склонила голову — почти как человек. Почти. В своей комнате мисс Перегрин стояла у окна и смотрела на море. Она знала. Она знала, что Енок и остальные готовятся уйти. Она знала, что они не послушаются её запрета. И она знала, что не сможет их остановить — потому что в глубине души она сама хотела, чтобы они пошли. Чтобы они спасли Лилли. Но как имбрина, как хранительница, она не могла им этого позволить. Она должна была защищать их всех. Даже если это разрывало ей сердце. Завтра она соберёт их снова. Завтра она повторит запрет. Завтра она сделает всё, чтобы они остались. А если они всё равно уйдут… что ж. Она будет молиться, чтобы они вернулись. Лилли лежала на койке в своей камере. Она была одна. Карстер стоял за дверью — она чувствовала его присутствие. Доктор закончил свой осмотр и отпустил её, но его прикосновения всё ещё ощущались на коже. Она старалась не думать об этом. Она повторяла имена. Енок. Клэр. Ха. Рама. Виктор. Эмма. Бронвин. Хью. Фиона. Гораций. Миллард. Оливия. Мисс Перегрин. Джейкоб. Где-то далеко, за стенами камеры, за коридорами, за закрытыми дверями, что-то шевельнулось. Лилли не знала этого. Не знала, что в этом же здании, в другой камере, держат ещё одного пленника. Не знала, что этот пленник — её брат. Она просто лежала и смотрела в потолок, и ждала.