we are two parts of one story

Лилли проснулась от холода. Холод был everywhere — он поднимался от каменного пола, сочился из стен, проникал сквозь тонкую ткань униформы, которую ей выдали. Она лежала на жёсткой койке, поджав колени к груди в тщетной попытке сохранить тепло, и смотрела в серый потолок, по которому ползла трещина — тонкая, извилистая, похожая на засохшее русло реки. Она смотрела на эту трещину каждый раз, когда просыпалась. Та была её ориентиром, её единственной константой в мире, где всё остальное было чужим и враждебным. Сколько дней прошло? Она не знала. В этом месте не было окон, не было часов, не было смены дня и ночи — только тусклая лампочка под потолком, которая мигала через равные промежутки, отбрасывая на стены пляшущие тени. Время здесь измерялось не часами, а событиями: визитами Карстера, допросами Бэррона, холодной камерой. Лилли пыталась считать, но сбилась после третьего или четвёртого раза, когда её заперли в ледяной комнате без одеяла. После этого дни смешались в одно непрерывное, серое «сейчас». Она села на койке. Движение отозвалось болью в запястьях — наручники, которые с неё сняли, оставили после себя багровые полосы, которые ещё не зажили. Униформа — серая рубаха с длинными рукавами и такими же серыми штанами — была ей велика. Рубаха сползала с плеча, если она не поправляла её постоянно, а штанины приходилось подворачивать, чтобы не спотыкаться. На левой стороне груди серой нитью был вышит номер: Р-7. Она не знала, что он значит. Просто буква и цифра. Просто ещё один способ сделать её не человеком, а объектом учёта. Она поправила рубаху, заправила выбившуюся прядь рыжих волос за ухо и стала ждать. Ждать здесь было основным занятием. Ждать, когда откроется дверь. Ждать, когда принесут еду. Ждать, когда поведут на допрос. Ждать, когда это закончится — так или иначе. Дверь открылась. Вошёл Карстер. Он был таким же, как всегда, — серым, молчаливым, с ничего не выражающим лицом. Его униформа была похожа на её, только без номера и чище. В руках он держал поднос с баландой. — Завтрак, — сказал он, ставя поднос на пол у двери. — Ешь. Лилли перевела взгляд на поднос. Серая жижа в металлической миске, кусок хлеба — сухого, с тёмной коркой, и кружка воды. Она не притронулась к еде. Она знала, что нужно есть, чтобы поддерживать силы, но каждый раз, когда она смотрела на эту баланду, её желудок сжимался. Может быть, это был страх. Может быть — упрямство. Может быть — и то и другое. — Я не голодна, — сказала она. — Ты не ела уже два дня. — Я не голодна, — повторила она. Карстер посмотрел на неё долгим, ничего не выражающим взглядом, но ничего не сказал. Он взял поднос и вышел. Дверь закрылась. Лилли осталась одна. Через некоторое время — она не знала, сколько прошло, — дверь открылась снова. Карстер вернулся. На этот раз без подноса. — Подъём, — сказал он. — Пора. — Куда? — спросила Лилли, хотя знала, что ответ не будет хорошим. — Увидишь. Он взял её за локоть и вывел в коридор. Его хватка была твёрдой, но не грубой — она уже привыкла к этой хватке. Они пошли по серому лабиринту коридоров, мимо одинаковых металлических дверей, под тусклыми лампочками, которые мигали так же, как в её камере. Лилли пыталась считать повороты, запоминать дорогу, но всё выглядело одинаково. Это место было спроектировано так, чтобы запутать. Чтобы никто не мог сбежать, даже если бы вырвался из камеры. Они остановились перед дверью, которая ничем не отличалась от остальных. Карстер открыл её и ввёл Лилли внутрь. Это была та же комната допросов. Яркая лампа, слепящая глаза. Металлический стул. Голые серые стены. Но сегодня здесь был ещё и стол, которого Лилли раньше не видела, а на столе лежал предмет, от которого у неё внутри всё похолодело. Намордник. Та самая металлическая конструкция, которую она уже носила однажды — которая зажимала челюсть и давила на виски так, что боль пульсировала в каждой косточке лица. Она помнила эту боль. Помнила, как не могла говорить, не могла даже открыть рот, как слёзы текли по щекам не от страха, а от чистой физической муки. — Садись, — сказал Карстер. Она села. Он встал у двери. Через несколько минут вошёл Бэррон. Он был в тёмном костюме, безупречно отглаженном, и выглядел так, будто только что вернулся с важной встречи. Его белые зрачки блестели в свете лампы. Он сел напротив Лилли, положил руки на стол и улыбнулся. — Доброе утро, Лилли, — сказал он. — Надеюсь, тебе удобно? Она ничего не ответила. — Я пришёл поговорить, — продолжил Бэррон. — Всего лишь поговорить. Никаких процедур. Никаких осмотров. Просто разговор. Ты ведь не против? Лилли молчала. Бэррон кивнул, будто она согласилась. — Ты знаешь, почему ты здесь? — спросил он. — Потому что вы меня похитили. — Ну, это слишком грубая формулировка. Я бы сказал — «пригласил». Но да, ты здесь, потому что ты нужна мне. Твоя способность, Лилли, — это нечто уникальное. Эмпатия, убеждение, дар приказа — ты можешь заставить любого человека сделать что угодно. Ты понимаешь, что это значит? Ты можешь изменить ход истории. Ты можешь свергать правительства. Ты можешь управлять армиями. А ты прячешься в какой-то петле, на каком-то острове, с какими-то детьми. Это… расточительно. — Я не хочу управлять армиями, — сказала Лилли тихо. — Пока не хочешь, — улыбнулся Бэррон. — Но однажды ты поймёшь, что сила — это единственное, что имеет значение. А у тебя её больше, чем у кого бы то ни было. Кроме, возможно… Он осёкся. Что-то мелькнуло в его глазах — тень мысли, которую он не хотел озвучивать. Лилли заметила эту паузу, эту недоговорённость, но не придала ей значения. Она слишком устала, чтобы анализировать. — Кроме кого? — спросила она просто из вежливости. — Неважно, — отмахнулся Бэррон. — Важно то, что я предлагаю тебе сотрудничество. Добровольное. Используй свою силу для меня — и тебе не придётся страдать. У тебя будет своя комната, нормальная еда, книги, всё, что захочешь. Ты будешь жить, Лилли. Не выживать — жить. — А если я откажусь? Бэррон вздохнул. Он взял со стола намордник, повертел его в руках. — Тогда, — сказал он, — мне придётся продолжать… убеждать тебя. Он кивнул Карстеру. Тот подошёл к Лилли, взял её за плечи и удержал, пока Бэррон надевал намордник. Металл был холодным. Лилли почувствовала, как он сжимает челюсть, давит на виски. Боль пришла сразу — острая, пульсирующая, заполняющая всю голову. Она не закричала — намордник не позволял. Она просто закрыла глаза и ушла в себя. Туда, где был Енок. Где была Клэр. Где был дом. — Я дам тебе время подумать, — сказал Бэррон. — Несколько часов в наморднике помогают прояснить мысли. Он встал и вышел. Карстер остался. Он стоял у стены и смотрел на Лилли, которая сидела на стуле, не в силах пошевелить челюстью, и по её щекам текли слёзы — не от страха, а от боли. Прошло несколько часов. Или, может быть, больше. Лилли потеряла счёт времени. Она сидела на стуле в комнате допросов, и намордник всё ещё был на ней. Боль не стала слабее — она просто стала привычной, как фон, как шум моря, который никогда не прекращается. Лилли научилась терпеть её. Она думала о доме. О сарае, где пахло глиной и металлом. О стуле, на котором она сидела годами. О пальцах Енока, перепачканных серым, которые двигались с невероятной точностью. О том, как он пододвигал ей хлеб каждое утро. О том, как он сказал: «Я не могу тебя отпустить». Дверь открылась. Вошёл Карстер. Он подошёл к ней и начал расстёгивать намордник. Его пальцы двигались осторожно, почти аккуратно. — Время вышло, — сказал он. Когда намордник был снят, Лилли сделала глубокий вдох — первый за несколько часов. Челюсть болела. Виски пульсировали. Но она могла дышать. — Зачем ты это делаешь? — спросила она. Её голос был хриплым, сломанным. — Приказ, — ответил Карстер. — Ты мог бы уйти. Ты мог бы не служить ему. Карстер посмотрел на неё. Впервые за всё время в его пустых глазах что-то мелькнуло — тень эмоции, которую он не хотел показывать. — Ты думаешь, у меня есть выбор? — сказал он тихо. — Ты думаешь, я здесь по своей воле? — А разве нет? Он не ответил. Вместо этого он взял её за локоть и повёл обратно в камеру. Но его хватка была чуть мягче, чем обычно. В другой части здания Эван сидел на койке и смотрел в стену. Его камера была такой же, как у Лилли, — серой, холодной, с одной тусклой лампочкой под потолком. Он провёл здесь два месяца, и за это время успел выучить каждую трещину на стене, каждое пятно плесени, каждый звук, доносившийся из коридора. Он знал, когда сменяется охрана. Знал, когда приносят еду. Знал, когда кого-то ведут на процедуры. Но сегодня что-то было иначе. Он чувствовал это — не слухом, не зрением, а тем внутренним чутьём, которое было его даром. Эмпатия. Где-то в этом здании был кто-то, чьи эмоции он не мог уловить ясно, но чьё присутствие ощущал как слабый, далёкий сигнал. Кто-то знакомый. Кто-то, кого он не чувствовал много лет. Он отогнал эту мысль. Это невозможно. Это просто его разум играет с ним. Просто одиночество и боль заставляют его воображать то, чего нет. Лилли где-то далеко, в безопасности, в какой-нибудь петле, с какой-нибудь имбриной, которая заботится о ней. Она не может быть здесь. Не может. Дверь открылась. Вошёл Карстер. — Процедура, — сказал он. Эван встал. Он знал, что это значит. Он начал расстёгивать кнопки на рукавах, стянул рубаху через голову. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, но он не вздрогнул — привык. — Куртка на стуле, — сказал Карстер. — Накинешь. Эван взял холщовую куртку, набросил на плечи. Карстер взял его за локоть и вывел в коридор. Они пошли не в процедурную — сначала в смотровую. Эван знал дорогу. Знал, что там ждёт медсестра с банкой геля. Она уже была там — немолодая женщина с седеющими волосами, собранными в тугой пучок. Серый халат, связка ключей на поясе, тонкие резиновые перчатки на руках. Она не поздоровалась. Она никогда не здоровалась. — Садись, — сказала она, указывая на металлический стул. Эван сел. Куртка сползла с плеч. Медсестра открыла банку с гелем — резкий химический запах поплыл по комнате. Она зачерпнула гель пальцами в перчатках и начала наносить. Эван смотрел в стену. Он не вздрагивал, когда холодный гель касался его груди, плеч, живота. Медсестра работала быстро и безлично — она не смотрела ему в глаза, только на кожу, на мышцы, которые всё ещё сохраняли форму несмотря на два месяца скудной еды. Гель поблёскивал на резине её перчаток. Холод пробирал до костей. — Готово, — сказала она Карстеру, вытирая пальцы о тряпку. — Можете вести. Карстер накинул Эвану куртку на плечи и вывел в коридор. Процедурная была рядом — большая комната с аппаратом в центре. Металлическое кресло с ремнями, провода, иглы на подвижных манипуляторах. Эван сел. Карстер затянул ремни — запястья, щиколотки, грудь. Туго, но не до боли. Боль будет потом. — Я позову его, — сказал Карстер и вышел. Эван остался один. Он смотрел на иглы, которые покачивались на манипуляторах, и ждал. Дверь открылась. Вошёл Бэррон. Он был в хорошем настроении — Эван научился различать оттенки его настроения за эти два месяца. Сегодня Бэррон был доволен. Это не сулило ничего хорошего. — Оставь нас, — сказал он Карстеру. Карстер кивнул и вышел. Бэррон подошёл к креслу, остановился рядом и посмотрел на Эвана сверху вниз. — Знаешь, Эван, — сказал он задумчиво, — ты всегда был моим любимым проектом. Самым перспективным. Когда я нашёл тебя в том приюте, ты был всего лишь ребёнком. Тощим, напуганным мальчишкой, который прятал сестру за спиной и думал, что может её защитить. Эван молчал. Он смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы. — Ты и сейчас пытаешься её защищать, — продолжал Бэррон. — Даже не зная, где она. Даже не зная, жива ли она. Это трогательно. И глупо. Твоя сестра, скорее всего, давно мертва. Или сломана. Или и то и другое. Челюсть Эвана сжалась. Он знал, что Бэррон пытается его разозлить. Он не поддавался. Но слова всё равно задевали — как иглы, которые через минуту войдут в его тело. — Но ты всё ещё здесь. Ты всё ещё сопротивляешься. Два месяца, а ты всё ещё не сломлен. Я ценю это. По-настоящему ценю. Из тебя выйдет отличный солдат. — Я никогда не буду твоим солдатом, — сказал Эван. Голос у него был низкий, ровный. — Будешь, — улыбнулся Бэррон. — Рано или поздно. Все ломаются. Вопрос только во времени и в количестве процедур. — Он кивнул на аппарат. — Сегодня я увеличил мощность. Мне нужно, чтобы твоя сила росла быстрее. У меня большие планы, Эван. Очень большие. И ты — ключ к ним. — Лучше просто убей меня. — Убить тебя? — Бэррон рассмеялся. — Зачем? Ты — одно из самых сильных существ в этом мире. Твоя способность — эмпатия, убеждение, приказ — она уникальна. Почти уникальна. Только ты и… Он замолчал. Что-то мелькнуло в его глазах — тень мысли, которую он не хотел озвучивать. Эван заметил это. — Только я и кто? — спросил он, впервые поворачивая голову и глядя Бэррону прямо в глаза. — Неважно. — Бэррон отступил на шаг. — Важно то, что ты будешь делать то, что я скажу. Сегодня. Завтра. Всегда. Он пошёл к двери и на пороге обернулся. — Кстати, о твоей сестре. Я солгал. Я не знаю, жива ли она. Но если она жива — а она вполне может быть жива, — то она где-то там, снаружи. Думает о тебе. Или забыла. Одно из двух. Он ушёл. Дверь закрылась. Эван остался в кресле, пристёгнутый ремнями, глядя в потолок. Слова Бэррона крутились в голове. «Только ты и…» — и пауза. О ком он не договорил? Кого ещё он держит? Кто ещё обладает такой же способностью? Эван отогнал эту мысль. Это невозможно. Лилли в безопасности. Она должна быть в безопасности. Он повторял это про себя, как молитву. Она должна быть в безопасности. Она должна быть далеко отсюда. Она не может быть здесь. Вошёл Карстер. Он молча подошёл к аппарату, проверил настройки. Иглы на манипуляторах пришли в движение — длинные, тонкие, блестящие в тусклом свете. Эван закрыл глаза. Первая игла вошла в левое предплечье. Острая, знакомая боль. Вторая — в правое бедро. — Готов, — сказал Карстер. Разряд. Тело Эвана выгнулось дугой. Мышцы свело судорогой — такой сильной, что ремни затрещали. Ток прошёл через каждую клетку, через каждый нерв, через каждую кость. Он не кричал — он не мог кричать, воздух вышибло из лёгких. Перед глазами вспыхнул белый свет, а потом — темнота, усеянная звёздами. Это длилось вечность. Это длилось секунду. Время в процедурной текло иначе — как и везде в этом месте. Когда всё закончилось, он обмяк в кресле. Ремни держали его, не давая упасть. Пот стекал по лицу, по груди, смешиваясь с гелем. В местах уколов пульсировала боль — иглы вышли, но их след остался. Он дышал. Просто дышал. Это было единственное, что он мог сейчас делать. Карстер отстегнул ремни. Эван почти упал, но Карстер подхватил его — привычным, отработанным движением. — Держись, — сказал он. Это было почти сочувствие. Почти. Он накинул Эвану куртку на плечи и повёл обратно в камеру. В камере Эван лёг на койку. Тело всё ещё дрожало — последствия разряда проходили медленно. Он смотрел в потолок и думал. «Только ты и…» — пауза. «Твоя сестра… я не знаю, жива ли она». Он закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо — девочка с рыжими кудрями и карими глазами. Лилли. Он помнил её. Всегда помнил. И он не переставал надеяться, что однажды они встретятся снова. Лилли сидела на полу в холодной камере. На этот раз её заперли здесь без намордника — просто оставили в ледяной комнате, где не было ни койки, ни одеяла, ничего, кроме голых стен. Холод просачивался сквозь тонкую униформу, сквозь кожу, пробирался в кости. Она обхватила колени руками, пытаясь сохранить хоть какое-то тепло. Пальцы на ногах онемели. Губы дрожали. Но она не плакала. Она думала о Еноке. О том, как он отдал ей свою куртку — тогда, во время грозы, много лет назад. О том, как он сидел с ней на подоконнике, пока молнии рассекали небо. О том, как он сказал: «Я не могу тебя отпустить». Она вспоминала его лицо — бледное, напряжённое, с тёмными глазами, в которых было столько всего, чего он никогда не говорил. Она вспоминала его руки — перепачканные глиной, тёплые, надёжные. Она вспоминала и чувствовала, как холод отступает — совсем чуть-чуть, но отступает. Воспоминания были её единственным теплом. Где-то далеко, за стенами камеры, за коридорами, за закрытыми дверями, что-то шевельнулось. Лилли не знала этого. Не знала, что в этом же здании, в другой камере, лежит на койке человек, который только что пережил процедуру. Не знала, что этот человек думает о ней — так же, как она думает о нём. Она просто сидела в темноте и холоде и ждала. Ждала, когда откроется дверь. Ждала, когда её вернут в обычную камеру. Ждала, когда это закончится — так или иначе. А где-то в другом крыле здания Эван лежал на койке, чувствуя, как последние отголоски разряда пульсируют под кожей. Он смотрел в потолок и думал о сестре. «Я выживу, — сказал он себе. — Я выживу, чтобы однажды найти тебя. Чтобы однажды вернуться». Он не знал, что она здесь. Не знал, что она всего в нескольких сотнях футов от него. Он просто лежал и смотрел в потолок, и ждал. Завтра будет новый день. Новая процедура. Новый допрос. Новая холодная камера. Но сегодня — сегодня они оба были живы. И пока они живы, надежда тоже жива. Даже в этом сером, холодном месте. Даже в плену у чудовища. Даже когда всё кажется потерянным.