we are two parts of one story

Джейкоб Портман не спал уже вторую ночь. Он лежал в кровати, которую ему выделила мисс Перегрин, и смотрел в потолок. За окном шумело море — ровный, монотонный звук, который обычно убаюкивал, но не сегодня. Сегодня каждая волна, разбивавшаяся о скалы, отдавалась у него в голове словами, которые он не мог заглушить: «Это я привёл его. Это я открыл дверь. Это из-за меня Лилли там». Он сел на кровати и обхватил голову руками. Перед глазами снова и снова вставала одна и та же картина: Бэррон стоит в дверях, прижимая лезвие к его горлу, а потом резким движением отшвыривает его и хватает Лилли за предплечье. Лицо Лилли — спокойное, с лёгкой улыбкой, — когда она провела рукой по пальцам Енока и сказала: «Отпусти». И дверь, захлопнувшаяся за ней. Он думал о Еноке. О том, как тот смотрел на него — не с ненавистью, а с пустотой. «Ты ничего не знаешь», — сказал он тогда. И был прав. Джейкоб действительно ничего не знал. Он не знал этих людей, не знал их истории, не знал, что Лилли и Енок были вместе с детства. Он просто ворвался в их жизнь, как слон в посудную лавку, и разрушил всё. «Если бы меня здесь не было, Бэррон не нашёл бы петлю. Если бы меня здесь не было, Лилли была бы в безопасности. Если бы меня здесь не было…» Он повторял это про себя, как мантру, пока решение не созрело окончательно. Он должен уйти. Прямо сейчас. Пока никто не проснулся. Он встал с кровати и бесшумно оделся. Достал из ящика стола огрызок карандаша и клочок бумаги. Долго сидел, глядя на чистый лист, не зная, с чего начать. Потом написал — быстро, кривыми буквами, не перечитывая: «Я ухожу. Я приношу только проблемы. Из-за меня пострадала Лилли, и я не могу больше оставаться здесь, зная это. Простите меня. Особенно ты, Енок. Я правда не хотел. Джейкоб». Он сложил записку пополам, оставил её на подушке и вышел в коридор. В доме было тихо. Все спали. Он прошёл мимо комнаты Лилли — дверь была приоткрыта, внутри было темно и пусто. Он задержался на мгновение, глядя на смятую постель, на глиняную чашку с засохшим цветком на подоконнике. «Прости», — прошептал он и пошёл дальше. Путь до пещеры был знакомым — он проделал его уже дважды. Темнота, сырость, капли воды, падающие с потолка. Он пересёк холодную границу петли и вышел в реальный мир. Серое небо. Руины старого дома. Ветер, пахнущий солью и гарью. Он стоял и думал, куда идти дальше. В город? К отцу? Он ещё не решил. Он просто знал, что должен уйти. — Портман, — раздался голос за спиной. Он обернулся. Из-за обугленных стен вышли трое. Высокие, в тёмной одежде, с пустыми, ничего не выражающими лицами. Один из них держал в руке что-то тяжёлое. — Бэррон велел передать привет, — сказал он. И мир взорвался болью. Лилли сидела на койке в своей камере и смотрела в стену. После холодной камеры прошло, наверное, несколько часов. Её вернули в обычную камеру, дали одеяло — грубое, колючее, но всё же одеяло, — и оставили в покое. Она куталась в него, но холод всё равно не уходил. Он поселился где-то глубоко внутри, и она уже не верила, что когда-нибудь согреется. Дверь открылась. Вошёл Карстер. — Подъём, — сказал он. Лилли встала, ожидая, что её снова поведут в комнату допросов или в холодную камеру. Но Карстер повернул в другую сторону — туда, где она ещё не была. Они прошли по коридору, свернули несколько раз и остановились перед знакомой дверью. Доктор. Тот самый. — Зачем? — спросила Лилли. Её голос был тихим, но твёрдым. — Новая процедура, — ответил Карстер. — Бэррон хочет попробовать другой подход. Дверь открылась. Доктор ждал внутри — с той же мерзкой улыбкой, с теми же бегающими глазками. Он был в своём грязном белом халате, но сегодня на столе не было инструментов для осмотра. Только шприц с мутной, желтоватой жидкостью и металлическая койка с ремнями. — А, вот и ты, дорогая, — пропел он. — Проходи, не стесняйся. Сегодня у нас особый сеанс. Карстер подвёл Лилли к койке. Она не сопротивлялась. Она просто легла, глядя в потолок, и позволила затянуть ремни на запястьях и щиколотках. Сопротивление требовало сил, а силы были нужны ей для другого. Для того, чтобы выдержать. Чтобы не сломаться. Доктор взял шприц и поднёс его к свету, любуясь жидкостью. — Это особый препарат, — сказал он. — Он открывает двери в подсознание. Показывает то, что ты прячешь глубоко внутри. Твои страхи. Твои воспоминания. Твоих… близких. — Он улыбнулся. — Говорят, это очень познавательно. Не бойся. Это всего лишь сон. Игла вошла в вену. Жидкость медленно потекла по телу — сначала холодная, потом горячая, как расплавленный свинец. Лилли закрыла глаза и стала ждать. В другой части здания Эван стоял в смотровой и смотрел на медсестру. Карстер привёл его сюда вместо процедурной, и это было странно. Обычно его вели прямо к аппарату. Но сегодня — смотровая. Стол. Шприц с желтоватой жидкостью. Медсестра в своих резиновых перчатках. — Ложись, — сказала она. Эван не лёг. Он стоял, глядя на неё, и молчал. Карстер взял его за плечо, пытаясь уложить силой. Эван вырвался — резко, неожиданно, — и отступил на шаг. — Не трогай меня. — Ложись, или позовут охрану, — повторил Карстер. — Зови. Карстер вздохнул и вышел. Через минуту он вернулся с двумя охранниками — крепкими мужчинами в тёмной униформе. Втроём они схватили Эвана. Он сопротивлялся — бил локтями, вырывался, пытался ударить головой. Ему удалось сбить одного из охранников с ног, но второй заломил ему руку за спину, а Карстер навалился сверху. Эвана швырнули на койку, затянули ремни на запястьях и щиколотках — туго, до боли. Он всё ещё дышал тяжело, мышцы напряглись под ремнями. — Держите его, — сказала медсестра. Охранники встали по бокам, Карстер у двери. Эван поднял голову и посмотрел на медсестру. На её усталое лицо. На седину в волосах. На пальцы в резиновых перчатках, сжимающие шприц. — У вас есть дети? — спросил он. Она замерла. Шприц в её руке чуть дрогнул. — Не твоё дело, — ответила она. — Есть, — сказал Эван. — Я чувствую. Вы думаете о них сейчас. Медсестра молчала. Её лицо оставалось непроницаемым, но пальцы сжимали шприц чуть крепче. — Я тоже просто ребёнок, — добавил Эван тихо. — Как ваши. Меня забрали из приюта, когда мне было шесть. С тех пор я не видел сестру. А теперь я здесь. Медсестра ничего не ответила. Но когда она вводила иглу, её рука была чуть менее тверда, чем обычно. Препарат накрыл их одновременно. Лилли открыла глаза и увидела дом. Не тот, где она была сейчас, — серый, холодный, полный боли. Настоящий дом. Дом мисс Перегрин. Но с ним что-то было не так. Окна были выбиты. Из разбитых стёкол поднимался дым. Крыша провалилась. Стены, увитые плющом, были покрыты копотью. Она стояла в саду, на мокрой от росы траве, и смотрела на горящий дом. Вокруг было тихо. Слишком тихо. Она побежала к дому, но ноги не слушались — они двигались медленно, как в кошмаре, где ты пытаешься бежать, но воздух становится густым, как вода. Она вбежала в прихожую и закричала. Клэр лежала на полу у лестницы. Её лицо было спокойным, как во сне, но глаза были открыты. Пустые. Мёртвые. Её пасть на затылке была беззвучно раскрыта. Лилли бросилась к ней, потрясла за плечи — ничего. Она была холодной. Дальше. Гостиная. Близнецы, Ха и Рама, лежали на полу, их белые комбинезоны были покрыты сажей. Нарисованные лица смотрели в потолок. Они не двигались. Эмма — на диване, золотистые волосы разметались по подушке. Бронвин — у камина, её сильные руки, которые могли поднять что угодно, безжизненно лежали вдоль тела. Хью, Фиона, Гораций, Оливия, Миллард — невидимый, его одежда лежала на полу пустая, и Лилли почему-то знала, что он тоже мёртв. Виктор — у двери, огромный и неподвижный. Мисс Перегрин — в своём кабинете, на полу, с открытыми глазами, которые уже ничего не видели. И Енок. Он лежал у двери, будто пытался защитить дом до последнего. Его тёмные волосы были в крови. Лицо — бледное, спокойное, почти умиротворённое. Она упала на колени рядом с ним, схватила его за руку — холодную, безжизненную. «Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…» Она трясла его, звала по имени, кричала — но голоса не было. Она открывала рот, но не могла издать ни звука. Он не просыпался. Эван стоял в коридоре приюта. Он узнал это место — серые стены, запах плесени, холодный каменный пол. Он был здесь много лет назад. Он был здесь с ней. Он побежал по коридору, распахивая двери. В одной комнате он увидел детей из своей петли — тех, с кем он жил до того, как Бэррон снова его захватил. Они лежали на полу, мёртвые. В другой — имбрину, которая его приютила. Она сидела в кресле, но глаза её были пусты. Он побежал дальше, сердце колотилось в груди, и вдруг остановился. В углу, на полу, лежала она. Лилли. Его сестра. Рыжие кудри разметались по грязному полу. Карие глаза были открыты и пусты. Он бросился к ней, но между ними выросла стена — прозрачная, непробиваемая. Он бил по ней кулаками, кричал её имя, но стена не поддавалась. «Лилли! — кричал он. — Лилли, я здесь! Я здесь!» Она не слышала. Она не двигалась. Он сполз по стене на пол и закрыл лицо руками. Где-то глубоко внутри, на том уровне, где работает эмпатия, их крики пересеклись. «Эван…» — прошептал ветер где-то в сознании Лилли. «Лилли!» — отозвался голос в голове Эвана. Но никто из них не понял, что это было по-настоящему. Когда Лилли очнулась, она лежала на койке в своей камере. Ремней больше не было. Одеяло, которое дал Карстер, было наброшено на неё — она не помнила, как оно там оказалось. Тело болело — не от препарата, а от напряжения, в котором она провела часы, привязанная к койке. Но хуже всего было внутри. Она видела их мёртвыми. Всех. И Енока. Она знала, что это были галлюцинации. Знала, что они живы. Но образы стояли перед глазами, как выжженные. Дверь открылась. Вошёл Карстер. Он поставил на пол поднос с едой — обычная баланда, кусок хлеба, вода. Потом, помедлив, достал из-под мышки что-то ещё. Одеяло. Второе. Он бросил его на койку. — Зачем? — спросила Лилли. Её голос был хриплым, сломанным. — Не знаю, — ответил Карстер. Он посмотрел на неё — впервые за всё время в его пустых глазах мелькнуло что-то, похожее на эмоцию. — Просто… не знаю. Он ушёл. Лилли закуталась в два одеяла и смотрела в стену. По её щекам текли слёзы — не от боли, а от воспоминаний. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и отчаяния, теплилась искра. Она помнила голос. Тот самый, что позвал её по имени. Он был знакомым. Очень знакомым. Но она не могла вспомнить, откуда. Эван очнулся на койке. Он лежал, глядя в потолок, и сжимал кулаки. Галлюцинации всё ещё стояли перед глазами — мёртвая Лилли, мёртвые дети, стена, которую он не мог сломать. Он знал, что это было ненастоящее. Знал, что препарат просто вытащил наружу его самые глубокие страхи. Но ярость, которая кипела внутри, была настоящей. Он больше не мог ждать. Он должен был что-то сделать. «Я убью Бэррона, — прошептал он в темноту. — Я найду тебя, Лилли. Где бы ты ни была». Где-то далеко, за стенами, за коридорами, за закрытыми дверями, его сестра лежала на такой же койке и думала о том же. Джейкоб очнулся от боли в голове. Он лежал на холодном каменном полу в маленькой серой камере, очень похожей на ту, что он видел в доме мисс Перегрин — только та была жилой, а эта была тюремной. Стены из грубого камня. Тусклая лампочка под потолком. Металлическая дверь. Он попытался сесть, и голова отозвалась пульсирующей болью. Дверь открылась. Вошёл человек в тёмной униформе — не тот, что ударил его, другой. Он поставил на пол поднос с едой и собрался уходить. — Где я? — спросил Джейкоб. Голос прозвучал слабо. — Что это за место? Где Лилли? Человек ничего не ответил и вышеёл. Но через некоторое время дверь открылась снова. Вошёл другой мужчина — в такой же униформе, но держался он иначе. Более уверенно. Джейкоб узнал его — это был тот, кто командовал налётом у пещеры. Карстер. Он поставил на пол ещё один поднос — с едой для нового пленника. — Где я? — повторил Джейкоб. — Что это за место? Карстер молча выпрямился и пошёл к двери. Но на пороге остановился. — Лилли Розье здесь, — сказал он. И вышел, не добавив больше ни слова. Джейкоб остался в камере, ошеломлённый. Лилли здесь. В этом самом здании. Он не сбежал от проблем — он прыгнул прямо в их центр. Прошло несколько часов. Или, может быть, больше. Время в этом месте текло иначе — как и везде, где не было окон. Дверь открылась, и вошёл Бэррон. Он был в тёмном костюме, безупречно отглаженном, и выглядел так, будто только что вернулся с важной встречи. Его белые зрачки блестели в тусклом свете лампочки. Он сел на стул, который принёс с собой Карстер, и улыбнулся. — Джейкоб Портман, — сказал он. — Внук великого Абрахама. Я так рад, что ты решил присоединиться к нам. — Я не решал, — ответил Джейкоб. — Ваши люди вырубили меня. — Ну, это детали. Главное, что ты здесь. А я давно хотел с тобой познакомиться. Поближе. — Что вам от меня нужно? Бэррон откинулся на спинку стула и сложил руки на коленях. — Твой дед, Абрахам, был замечательным человеком. Я его очень уважал. И очень боялся. Знаешь почему? Джейкоб молчал. — Потому что он мог видеть нас, — продолжил Бэррон. — Пустот. Моих созданий. Мы невидимы для обычных людей, но не для Портманов. Твой дед видел нас. И ты видишь нас. Это делает вас угрозой. Уникальной угрозой, которая может сделать моих созданий уязвимыми. И я не могу этого допустить. — Что вы собираетесь делать? — Я собираюсь изучить твою способность, — ответил Бэррон. — Понять, как она работает. А потом — ликвидировать её. Не переживай, это не убьёт тебя. Вероятно. Просто ты перестанешь видеть то, что не должен видеть. И все будут в безопасности. Ну, — он улыбнулся, — все, кроме тебя. Джейкоб смотрел на него, и внутри всё холодело. Он хотел сбежать от проблем, а в итоге попал в худшую из возможных ситуаций. Лилли здесь, в этом же здании, и он ничем не может ей помочь. И себе тоже. Бэррон встал и направился к двери. — Отдыхай, Джейкоб. Завтра у нас будет долгий день. Он ушёл. Джейкоб остался один. В доме мисс Перегрин утро началось с крика. Клэр, которая по привычке заглянула в комнату Джейкоба, чтобы позвать его на завтрак, нашла пустую кровать и записку на подушке. Она прочитала её — медленно, по слогам, — и побежала вниз. — Он ушёл! — закричала она, врываясь в столовую. — Джейкоб ушёл! Дети замерли. Эмма взяла записку из рук Клэр и прочитала вслух. В столовой повисла тишина. Енок сидел на своём месте и смотрел в стену. Его лицо было непроницаемым, но пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак. — Дурак, — сказал он. Это было одно слово, но в нём было больше, чем в длинной речи. — Он думал, что поможет, — сказала Эмма. — Он думал, что от него одни проблемы, — добавил Хью. — Это не так, — сказала Клэр. — Он не проблема. Он… он наш гость. Он должен был остаться. Мисс Перегрин, которая всё это время молчала, встала из-за стола. — Джейкоб сделал свой выбор, — сказала она. — Мы не можем его вернуть. Мы не можем выйти за ним — это слишком опасно. Я говорила это раньше и повторю сейчас: никто не покидает петлю без моего разрешения. Никто. Она обвела взглядом детей. Енок не смотрел на неё. Он смотрел в окно, на море, и думал. О Лилли. О Джейкобе. О том, что всё идёт не так. О том, что он должен что-то сделать. Но пока — только ждать. Ждать и готовиться. В камере Джейкоб сидел на холодном полу и смотрел в стену. Он думал о доме мисс Перегрин. О детях, которые стали ему почти родными за эти несколько дней. О Лилли, которая была где-то рядом, но которую он не мог увидеть. О Еноке, который, наверное, сейчас его ненавидит. О записке, которую он оставил и которую, наверное, уже прочитали. Он хотел как лучше. Он хотел защитить их, уйти и не приносить больше проблем. А в итоге попал в плен к тому самому чудовищу, от которого пытался их спасти. Горькая усмешка тронула его губы. «Молодец, Портман, — подумал он. — Просто молодец». Где-то в этом же здании, в таких же серых камерах, лежали на койках ещё двое пленников. Один из них видел во сне свою сестру — живую, но окружённую тьмой. Вторая видела брата — далёкого, но всё ещё живого. Они не знали друг о друге. Но нить, связавшая их много лет назад, всё ещё держалась. И однажды она приведёт их друг к другу.