we are two parts of one story

Ночь в доме мисс Перегрин была тихой, но не спокойной. Луна висела над морем, и её свет дробился на волнах, отражаясь в окнах старого особняка. Дом спал — или делал вид, что спит. Слишком много боли скопилось в его стенах за последние дни, слишком много тревоги. И в эту ночь несколько его обитателей не могли найти покоя. Клэр лежала в своей кровати, обнимая подушку. Она не спала уже которую ночь — с тех пор как Лилли исчезла. Она лежала и смотрела на тени, которые лунный свет отбрасывал на стену. Тени были неподвижны, как всё в этом доме. Как всё в петле. Но сама Клэр не была неподвижной — её мысли метались, как птицы в клетке. Она села на кровати и достала из-под подушки сложенный листок бумаги. Это был рисунок — старый, потрёпанный по краям, но всё ещё яркий. Три палочковые фигурки держались за руки: одна маленькая, с рыжими волосами из цветных мелков (это была она сама), одна повыше, тоже с рыжими волосами (Лилли), и одна тёмная, с чёрными волосами (Енок). Она нарисовала этот рисунок давно, ещё до того, как всё случилось. До того, как пришёл Бэррон. До того, как Лилли забрали. — Возвращайся, — прошептала Клэр, глядя на рыжую фигурку. — Пожалуйста, возвращайся. Енок без тебя не ест. Близнецы гудят каждую ночь. А я… я не знаю, что делать без тебя. Слёзы капали на бумагу, размывая мелки. Клэр вытерла глаза рукавом и спрятала рисунок обратно под подушку. В коридоре послышались шаги — тяжёлые, но осторожные. Клэр узнала их: так ходил только Виктор, стараясь не шуметь, но всё равно заставляя половицы скрипеть под своим весом. Она легла и притворилась спящей. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Виктор. Он постоял несколько секунд, глядя на маленькую фигурку под одеялом. В лунном свете было видно мокрые дорожки на её щеках, но Виктор ничего не сказал. Он тихо закрыл дверь и пошёл дальше по коридору, проверяя, всё ли в порядке. В сарае горел свет. Енок не спал. Он не спал уже много ночей — с тех пор как Лилли исчезла, сон стал роскошью, которую он не мог себе позволить. Вместо сна он работал. Он лепил. На верстаке перед ним стояли глиняные фигурки — несколько штук, выстроенных в ряд. Все они изображали одно и то же: девочку с рыжими волосами. Он лепил её снова и снова, каждый раз немного по-другому. Эта была слишком высокой. У этой волосы не так лежали. У этой улыбка получилась неправильной — не её улыбка. Он брал очередную фигурку, вертел в пальцах и ставил в ряд. Потом брал новую глину и начинал заново. Его пальцы двигались автоматически, но мысли были далеко. Он думал о Лилли. О том, как она сидела на этом самом стуле — подавала ему инструменты, улыбалась своей лёгкой улыбкой. О том, как она провела рукой по его пальцам и сказала: «Отпусти». О том, что он отпустил. И теперь её не было. — Где ты? — шептал он в темноту. — Что они с тобой делают? Глина в его пальцах была холодной и податливой. Он сжимал её, и она принимала форму — форму, которую он знал наизусть. Изгиб плеча. Линия шеи. Рыжие волосы, вылепленные из глины, смешанной с охрой. Он работал, и в этом была его молитва. Его обещание. Его клятва. Виктор, закончив обход, остановился у двери сарая. Он не вошёл — просто постоял немного, слушая, как пальцы Енока работают с глиной, и пошёл дальше. Он знал, что Еноку нужно побыть одному. Но он также знал, что скоро — очень скоро — они больше не будут одни. Они будут действовать. В оранжерее было влажно и тихо. Фиона, как всегда, возилась с растениями — даже ночью, даже когда весь дом спал. Она пересаживала какие-то саженцы, которые должны были зацвести через несколько недель, и её пальцы двигались с привычной уверенностью. Эмма сидела на перевёрнутом ящике и смотрела, как она работает. Они не говорили. Они просто были вместе. — Ты думаешь, она вернётся? — спросила наконец Эмма. Её голос прозвучал тихо, почти робко — не так, как обычно. Эмма всегда была громкой, уверенной, но сегодня она была другой. Потерянной. Фиона на мгновение замерла, держа в руках саженец. Корни свисали с её пальцев, перепачканных землёй. Потом она продолжила пересаживать его в горшок. — Растения умирают и возрождаются, — сказала она. — Каждую осень они теряют листья, каждую зиму кажутся мёртвыми. Но весной они возвращаются. Люди тоже так могут. Лилли сильная. Сильнее, чем кажется. — Откуда ты знаешь? — Я видела, как она работает в оранжерее. Она никогда не жалуется. Никогда не говорит, что устала. Она просто делает. — Фиона поставила горшок на полку и повернулась к Эмме. — Такие люди не сдаются. Они могут гнуться, но не ломаются. Эмма кивнула и вытерла слёзы рукавом. Она хотела верить Фионе. Она очень хотела верить. В кабинете мисс Перегрин горела свеча. Мисс Перегрин сидела за столом, но не работала — бумаги лежали нетронутыми, чернильница была закрыта. Перед ней лежала старая фотография — пожелтевшая, с загнутыми уголками. На ней были все дети, стоящие перед домом. Лилли — девятилетняя, с рыжими кудрями, — стояла рядом с Еноком. Он уже тогда был мрачным, но на этом снимке он не хмурился. Он смотрел не в камеру, а на неё. На маленькую девочку с карими глазами, которая только что попала в этот дом и ещё не знала, что он станет её семьёй. Мисс Перегрин провела пальцем по стеклу, под которым было лицо Лилли. — Прости меня, — прошептала она. — Прости, что я не могу прийти за тобой. Прости, что я должна защищать их всех. Прости, что я не знаю, правильное ли это решение. Она закрыла лицо руками и сидела так долго, пока свеча не догорела до половины. А потом встала, поправила причёску — привычный жест, — и снова стала несокрушимой мисс Перегрин. По крайней мере, внешне. Виктор поднялся на второй этаж и замер. На подоконнике в коридоре — том самом, где всегда сидели Енок и Лилли, — сидела Клэр. Она была в ночной рубашке и куталась в одеяло, которое стащила с кровати. Её босые ноги болтались, не доставая до пола. — Тоже не спится? — спросил Виктор, садясь рядом. Подоконник жалобно скрипнул под его весом, но выдержал. Клэр покачала головой. — Я скучаю по ней, — сказала она. — Каждую ночь. Я всё время думаю: где она? Ей холодно? Ей страшно? Она знает, что мы её ждём? — Знает, — сказал Виктор. — Она всегда знала, что мы рядом. Даже когда мы не были. — Ты вернёшь её? Виктор посмотрел на море за окном. Лунная дорожка дрожала на волнах, как разбитое зеркало. — Я сделаю всё, что смогу, — сказал он. — Мы все сделаем. Енок, Бронвин, Эмма, я. Мы не бросим её. Клэр прислонилась к его плечу. Виктор не шевелился, боясь спугнуть этот момент. — Ты хороший, Виктор, — сказала Клэр. — Как Енок. Только ты говоришь, а он нет. Он всё держит внутри, а ты — нет. — Иногда и я держу, — ответил Виктор. — Просто я больше. Клэр тихо рассмеялась — впервые за много дней. Виктор почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. В убежище Бэррона не было ни дня, ни ночи — только тусклые лампочки под потолком, которые мигали через равные промежутки. Лилли лежала на койке в своей камере. Прошло два дня с тех пор, как её били током. Два дня без допросов, без холодной камеры, без доктора. Два дня тишины, нарушаемой только шагами Карстера, который приносил еду и воду. Она знала, что эта передышка — не милость. Бэррон что-то задумал. Она чувствовала это эмпатически — как тёмное, вязкое предвкушение, которое исходило от него каждый раз, когда он проходил мимо её камеры. Оно было похоже на запах гари перед пожаром — ещё ничего не горит, но ты уже знаешь, что загорится. После пытки током Лилли несколько часов не могла пошевелиться. Мышцы сводило судорогой, а в местах, где браслеты касались кожи — на запястьях и на бёдрах, — остались багровые ожоги. Они пульсировали при каждом движении, напоминая о том, что Бэррон не остановится. Что он будет давить, пока она не сломается. Карстер пришёл через час после того, как её вернули в камеру. Он поставил на пол поднос с едой и, помедлив, достал из кармана маленькую баночку. — От ожогов, — сказал он. — Там, где браслеты были. Он поставил баночку на пол, не передавая в руки — как будто боялся, что их пальцы соприкоснутся. Лилли смотрела на него. Его эмоции, обычно ровные и плоские, как линия на кардиограмме, сегодня были другими. Тревожными. Неспокойными. Что-то грызло его изнутри. — Спасибо, — сказала она тихо. Карстер кивнул и пошёл к двери. Но на пороге остановился. — Бэррон что-то задумал, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не знаю, что именно. Но он… доволен. Это плохой знак. Он вышел. Лилли осталась одна, сжимая в руке баночку с мазью. «Бэррон доволен». От этих слов холод пробрал её сильнее, чем от ледяной камеры. Позже, в смотровой, Карстер зашёл за чистыми перчатками. Медсестра была там — она мыла руки, сняв резиновые перчатки, и её лицо было усталым. Под глазами залегли тёмные круги. Карстер заметил, что она похудела с тех пор, как он видел её впервые. — Вы давно здесь работаете? — спросил он. Медсестра не обернулась. Вода продолжала течь из крана. — Достаточно. — Вы когда-нибудь сомневались? Она замерла. Руки застыли под струёй воды. Пауза затянулась. — В чём? — спросила она наконец. — В том, что мы делаем. Медсестра выключила воду и взяла полотенце. Она долго вытирала руки — гораздо дольше, чем требовалось, — не глядя на Карстера. — У меня нет выбора, — сказала она наконец. — И у тебя нет. — Выбор есть всегда, — сказал Карстер. Медсестра повесила полотенце и наконец посмотрела на него. — Ты молод, — сказала она. — Ты ещё веришь в выбор. А я — нет. Я верю в выживание. И чтобы выжить, нужно делать то, что говорят. Она вышла. Карстер остался один в смотровой, глядя на банки с гелем, на шприцы, на чистые перчатки. «Я верю в выживание», — повторил он про себя. Но выживание для чего? Чтобы продолжать делать это? В караульном помещении двое охранников играли в карты. Один из них — молодой парень с бегающими глазами, тот самый, которому Эван приказал стоять на одной ноге, — нервно постукивал пальцами по столу. Второй — постарше, с седыми висками и тяжёлым взглядом, — курил, пуская дым в потолок. — Чего он возится с этими детьми? — спросил молодой, бросая карту. — Сколько можно? — Говорят, у них способности особые, — ответил старший, не отрываясь от карт. — Бэррон хочет их сломать. Или использовать. Одно из двух. — А толку? Девчонку током бьют — она молчит. Парня током бьют — он тоже молчит, а потом выполняет приказы, но смотрит так, будто убить хочет. Я, когда он мне приказал на одной ноге стоять… — молодой поёжился, — у меня мурашки до сих пор. Как будто моя голова перестала быть моей. — Это и есть его сила. Поэтому Бэррон его и держит. — А девчонка? У неё такая же? — Говорят, да. Только она не использует. — Почему? Старший пожал плечами и затушил сигарету. — Кто знает. Может, боится. Может, упрямая. Может, и то и другое. Молодой охранник помолчал, перебирая карты. Потом сказал тише: — И всё-таки… дети же. У меня сестре столько же, сколько этой рыжей. Если бы с ней такое… — Заткнись, — оборвал старший. — Не здесь. Не сейчас. Если Бэррон услышит — нам обоим конец. Молодой замолчал. Они продолжили играть, но напряжение в комнате стало гуще. Лилли сидела на койке и пыталась восстановить силы. Она заставила себя съесть немного баланды — безвкусной, серой, — потому что знала: нужны силы. Она не знала, для чего они понадобятся. Может быть, чтобы выдержать следующую пытку. Может быть — чтобы попытаться сбежать. А может быть — просто чтобы дожить до того момента, когда Енок придёт за ней. Потому что она верила: он придёт. Он всегда приходил. Она вспомнила его. Не тот образ, что преследовал её в галлюцинациях, — мёртвого, лежащего у дверей горящего дома. Другой. Живой. Вспомнила, как он держал её за руку на лестнице и сказал: «Я не могу тебя отпустить». Его пальцы, сжимавшие её запястье, были тёплыми и сильными. Его глаза смотрели на неё так, как никогда раньше — открыто, беззащитно, без обычной мрачной брони. Она улыбнулась — слабо, почти незаметно. И от этой улыбки стало чуть легче. Ночью, когда лампочка под потолком мигала в своём обычном ритме, Лилли вдруг что-то почувствовала. Это было не физическое ощущение — скорее эмпатическое. Как будто кто-то коснулся её сознания. Кто-то знакомый. Очень знакомый. Сигнал был слабым, далёким, но он был. Тёплый. Родной. Он напоминал что-то из детства — что-то, что она давно забыла. Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. «Кто ты?» — подумала она. Ответа не было. Но ощущение не исчезало. Оно пульсировало где-то на границе восприятия, как далёкая звезда, которую видишь только краем глаза. В своей камере, в другом крыле здания, Эван тоже это чувствовал. Он лежал на койке и смотрел в потолок. После демонстрации способности Бэррону его оставили в покое на несколько дней. Ни процедур, ни допросов. Бэррон, казалось, был удовлетворён увиденным. «Великолепно, — сказал он тогда, когда Эван приказал охраннику стоять на одной ноге, потом спеть, потом рассказать анекдот. — Никаких усилий. Ты даже не напрягся. Это потрясающе». Эван ничего не ответил. Но внутри он думал: «Когда-нибудь я прикажу тебе, Бэррон. Когда-нибудь я заставлю тебя встать на колени и молить о пощаде». А теперь, лёжа в темноте, он чувствовал что-то. Слабый сигнал. Знакомое присутствие. Оно было похоже на… нет. Этого не может быть. Он столько лет убеждал себя, что она в безопасности. Что она где-то далеко, в какой-нибудь петле, с какой-нибудь имбриной. Но сигнал был здесь. В этом здании. Совсем рядом. — Лилли? — прошептал он в темноту. Ответа не было. Но ощущение не исчезало. На третий день после пытки током дверь камеры Лилли открылась, и вошёл Бэррон. Он был один — без Карстера, без охранников. Он принёс с собой стул, поставил его напротив койки и сел, закинув ногу на ногу. Выглядел он как человек, который собирается вести светскую беседу. — Доброе утро, Лилли, — сказал он. — Надеюсь, тебе удобно? Она сидела на койке, обхватив колени руками, и смотрела на него. Она не ответила. — Я пришёл поговорить, — продолжал Бэррон. — О твоём будущем. — У меня нет будущего, — сказала Лилли. — Вы его отняли. — О, не будь такой мрачной. Будущее есть у всех. Просто у некоторых оно… зависит от их выбора. — Он откинулся на спинку стула и сложил руки на коленях. — Ты сильная, Лилли. Я это ценю. Правда ценю. Твоя способность — одна из самых сильных, что я видел. И ты отказываешься её использовать. Это впечатляет. И раздражает. — Я не буду использовать её для вас. — Знаю. Пока. Но у меня есть способы убеждения. Ты уже испытала некоторые из них. — Он помолчал, изучая её лицо. — А есть и другие. Более… эффективные. Лилли смотрела на него, не отводя взгляда. Она не показывала страха, хотя страх был — глубоко внутри, запрятанный за слоями усталости и боли. — Ты можешь остаться здесь навсегда, — сказал Бэррон. — И тебя будут бить током, пока ты не сломаешься. А можешь сотрудничать — и получить всё, что захочешь. Комнату с окном. Нормальную еду. Книги. Безопасность. Ты только представь: ты и твоя сила, свободные от этой дурацкой морали, которую вбила в тебя мисс Перегрин. Ты могла бы править миром. — Я не хочу править миром, — сказала Лилли. — Я хочу домой. Бэррон вздохнул, как вздыхает учитель, разочарованный нерадивым учеником. — Жаль. — Он встал и взял стул. — Но ничего. У нас есть время. И у меня есть ещё кое-что, что может тебя… переубедить. Он вышел. Лилли осталась одна, но его последние слова застряли у неё в голове. «Ещё кое-что». Что он имел в виду? Что может быть хуже пытки током? Эван в своей камере тоже думал о Бэрроне. Он вспоминал демонстрацию способности. Как легко охранник подчинился его приказу — без колебаний, без сопротивления, как послушная марионетка. Эван чувствовал свою силу — даже ослабленный, даже измождённый, он мог влиять на людей. Но Бэррон был закрыт. Его разум был как сейф, к которому у Эвана не было ключа. И это бесило его больше всего. Когда Карстер зашёл в камеру с едой, Эван посмотрел на него. Он уже научился различать оттенки его эмоций — они были тонкими, едва уловимыми, но эмпатия позволяла их считывать. Сегодня Карстер был напряжён. Более напряжён, чем обычно. — Ты не такой, как они, — сказал Эван. Карстер замер с подносом в руках. — Ты сомневаешься, — продолжал Эван. — Я чувствую это. Каждый раз, когда ты приходишь, ты сомневаешься всё больше. — Твоя способность, — сказал Карстер, ставя поднос на пол. — Ты можешь читать мои мысли? — Нет. Только эмоции. Но этого достаточно. Ты не хочешь здесь быть. Карстер долго молчал. Потом сказал: — Никто не хочет здесь быть. Но не у всех есть выбор. — Выбор есть всегда, — сказал Эван. — Просто иногда он трудный. Карстер ничего не ответил. Но когда он выходил, его шаги были медленнее обычного. Джейкоб сидел в своей камере и смотрел в стену. Он провёл здесь уже несколько дней — или, может быть, недель? Время в этом месте текло иначе. Без окон, без часов, без смены дня и ночи — только мигающая лампочка и шаги охранников. Он уже привык к серым стенам, к баланде, к холоду. Но он не привык к чувству вины. Она грызла его изнутри, как голодный зверь. Бэррон приходил к нему несколько раз. Он не пытал его — пока. Он просто говорил. Расспрашивал о деде. О способности. О том, как Джейкоб видит пустот. — Что ты чувствуешь, когда смотришь на них? — спрашивал Бэррон, сидя напротив на стуле. — Они выглядят как тени? Как дым? Как сгустки тьмы? — Я не знаю, — отвечал Джейкоб. — Я просто вижу. — Опиши. — Они большие, высокие. Лица нет, только рот, из которого вылазят щупальца. У них тонкие конечности и сами они тоже тощие. Бэррон кивал, делал заметки в блокноте. Он был похож на учёного, изучающего подопытного. И от этого Джейкобу становилось ещё страшнее. Однажды Бэррон пришёл и сел напротив с таким видом, будто собирался рассказать историю. — Твой дед, Абрахам, был замечательным человеком, — начал он. — Я его очень уважал. И очень боялся. Знаешь почему? Джейкоб молчал. — Потому что он мог видеть нас, — продолжал Бэррон. — Пустот. Моих созданий. Мы невидимы для обычных людей — мы как тени, как дым, как ничто. Но не для Портманов. Твой дед видел нас. Он выслеживал нас. Он охотился на нас. — Голос Бэррона стал жёстче. — Он был угрозой. И ты — угроза. Потому что ты унаследовал его дар. — Я никого не убивал, — сказал Джейкоб. — Пока. Но ты можешь. Ты можешь видеть то, чего не видят другие. А значит — ты можешь указать на нас. Ты можешь сделать нас уязвимыми. И я не могу этого допустить. — Что вы собираетесь делать? — Я собираюсь изучить твою способность. Понять, как она работает. А потом — ликвидировать её. — Бэррон встал. — Не переживай. Это не убьёт тебя. Вероятно. Просто ты перестанешь видеть то, что не должен видеть. Он ушёл. Джейкоб остался один, переваривая услышанное. Карстер зашёл в камеру Эвана раньше обычного. Эван сидел на койке и смотрел в стену — он научился дремать днём, потому что ночью сон не приходил. — Подъём, — сказал Карстер. Эван встал, ожидая, что его поведут в процедурную. Но когда они вышли в коридор, Карстер повернул не налево, а направо — туда, где Эван ещё не был. — Куда мы идём? — спросил он. — Тебя хочет видеть Бэррон. — Он всегда хочет меня видеть. Что на этот раз? Карстер не ответил. Они шли по лабиринту серых коридоров, и к ним присоединился ещё один охранник — тот самый, которого Эван не видел раньше. Высокий, с квадратной челюстью и равнодушными глазами. Он встал по другую сторону от Эвана, зажимая его в коробочку. Эван чувствовал себя загнанным зверем, которого ведут на убой. Наконец они остановились перед дверью, которая ничем не отличалась от десятков других дверей в этом лабиринте. Карстер открыл её, и Эвана ввели внутрь. Комната была просторной — больше, чем процедурная. Никакого аппарата с иглами, никаких банок с гелем. Просто серые стены, тусклая лампа под потолком, и в центре — оно. Металлическое кресло-стол, массивное, с толстыми кожаными ремнями на подлокотниках, на подставке для ног и поперёк груди. Оно напоминало кресло у дантиста своей формой, но было более угрожающим — как будто его создали не для лечения, а для причинения боли. Металл тускло блестел в свете лампы. Ремни были затёртыми — ими пользовались часто. У стены стоял Бэррон. Он был в своём обычном тёмном костюме, безупречно отглаженном, без единой пылинки, и выглядел так, будто ждал гостей на званый ужин. Его белые зрачки блестели. — А, Эван, — сказал он приветливо, почти тепло, как будто они были старыми друзьями, встретившимися после долгой разлуки. — Проходи, располагайся. — Я лучше постою, — ответил Эван, глядя на кресло. Его голос был ровным, но внутри всё напряглось. — Боюсь, это не просьба. Бэррон кивнул Карстеру. Тот взял Эвана за плечо — его хватка была твёрдой, но не грубой — и подтолкнул к креслу. Эван напрягся, мышцы на руках вздулись, но он не стал сопротивляться. Он знал, что это бесполезно — охранников больше, а он ослаблен двумя месяцами плена. Карстер и второй охранник действовали быстро и слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Они схватили Эвана с двух сторон и усадили в кресло. Металл был ледяным, и холод мгновенно проник сквозь тонкую ткань униформы, заставив Эвана вздрогнуть — но только один раз. — Запястья, — скомандовал Бэррон спокойно, как будто заказывал чай. Карстер затянул ремни на подлокотниках — сначала левое запястье, потом правое. Кожаные полосы скрипнули, впиваясь в кожу. Он затянул их туго, но не до крови — ровно настолько, чтобы Эван не мог пошевелить руками. Пальцы Эвана, теперь беспомощные, сжались в кулаки, но это было единственное движение, которое ему оставалось. — Ноги, — сказал Бэррон. Второй охранник затянул ремни на щиколотках. Эван попытался напрячь ноги, чтобы потом, когда ремни ослабят, вырваться — но охранник был опытен. Он затянул ремни с такой силой, что кожа захрустела. Теперь Эван был полностью обездвижен — он не мог пошевелить ни руками, ни ногами, ничем. — Грудь, — произнёс Бэррон почти лениво. Карстер взял самый широкий ремень — тот, что проходил поперёк грудной клетки. Он перекинул его через грудь Эвана и начал затягивать. Ремень впился в рёбра, сжимая их с каждым движением. Эван сделал глубокий вдох, пытаясь расширить лёгкие, но ремень не давал — он останавливал дыхание на полпути, заставляя дышать часто и неглубоко. Карстер затянул ремень до упора и закрепил пряжку. — Вот так, — сказал Бэррон, отходя на шаг и оглядывая свою работу с видом художника, закончившего картину. — Удобно? Эван не ответил. Он сидел, прикованный к креслу, как насекомое, пришпиленное к листу бумаги. Его зелёные глаза прожигали Бэррона насквозь — в них не было страха, только холодная, концентрированная ненависть. — Тебе не интересно, что происходит? — спросил Бэррон, скрестив руки на груди. Его тон был светским, почти дружеским. — Нет. — А зря. Сегодня у нас особенный день. Я приготовил сюрприз. Для тебя. И для ещё одного человека. Эван ничего не сказал, но его сердце забилось быстрее. «Ещё один человек». Кого он имеет в виду? Тревога, смутная и неоформленная, зашевелилась где-то в груди, как змея, потревоженная в норе. Он попытался успокоить себя: это просто очередная пытка. Очередной способ сломать его. Ничего нового. Бэррон просто играет с ним, как кошка с мышью. Бэррон подошёл ближе. Его шаги гулко отдавались в тишине комнаты. Он остановился вплотную к креслу и протянул руку — медленно, почти ласково, как будто хотел погладить собаку. Его пальцы потянулись к голове Эвана. Эван резко дёрнул головой, уклоняясь от прикосновения. Ремни заскрипели от напряжения. Он не мог отодвинуться далеко — ремень на груди держал крепко, — но этого хватило. Пальцы Бэррона коснулись пустоты. — Вредный мальчик, — сказал Бэррон. Он не разозлился — наоборот, его улыбка стала шире. — Ничего. Это ненадолго. Он повернулся к Карстеру. В его глазах мелькнуло что-то, чего Эван не смог распознать, — предвкушение, смешанное с жестокостью. — Раздень его. По пояс. Эван напрягся. Каждый мускул на его теле сжался, ремни заскрипели громче. Карстер подошёл к креслу. Его лицо было, как всегда, непроницаемым — маска, которую он носил с того дня, как Эван его впервые увидел. Но Эван заметил — эмпатически, тем внутренним чутьём, которое никогда его не подводило, — что его эмоции дрогнули. Всего на мгновение. Тень. Отблеск. Но этого было достаточно. Карстер начал расстёгивать металлические кнопки на рукавах рубахи Эвана. Одна. Вторая. Третья. Он двигался методично, как машина, не глядя в глаза. Эван сидел неподвижно, насколько это было возможно с бешено колотящимся сердцем. Он не хотел доставлять Бэррону удовольствия видеть его сопротивление. Но каждая расстёгнутая кнопка отдавалась в нём волной унижения. — Знаешь, — сказал Бэррон, пока Карстер работал, — я давно хотел провести этот… эксперимент. Ты и тот сюрприз, о котором я говорил. Вы связаны. Очень тесно связаны. Сами того не зная. — Он улыбнулся, и его белые зубы блеснули. — Но я не буду портить интригу. Скоро сам всё увидишь. Эван ничего не ответил. Он смотрел прямо перед собой, в серую стену, и пытался дышать ровно. Что за «сюрприз»? Что за связь? Его разум метался, перебирая варианты. Может быть, Бэррон привёл кого-то из его старой петли? Может быть, имбрина, которая его приютила? Или… Карстер закончил с кнопками. Теперь нужно было снять рубаху. Он взялся за ворот и потянул вверх. Эван рефлекторно напрягся — мышцы на руках вздулись, ремни затрещали, но держали. — Не трогай меня, — прорычал он. — Держите его, — сказал Бэррон всё тем же спокойным, почти ленивым голосом. Второй охранник подошёл и навалился на плечи Эвана, прижимая его спину к холодной металлической спинке кресла. Карстер продолжил — он стягивал рубаху с плеч, с рук, осторожно, но настойчиво. Ткань задиралась, цеплялась за ремни, за влажную от пота кожу. Эван сопротивлялся — извивался, насколько позволяли ремни, пытался вырвать руки, дёргал головой. Но ремень на груди держал крепко, впиваясь в рёбра при каждом движении, а охранник давил сверху, не давая пошевелиться. Рубаха соскользнула с одного плеча, обнажив кожу и старые шрамы — белые линии на загорелой коже. Потом с другого. Карстер потянул сильнее, освобождая руки, и рубаха упала на пол бесформенной серой тряпкой. Эван остался сидеть в кресле с голым торсом. В комнате было холодно — температура здесь всегда была ниже, чем в остальном здании. Кожа Эвана сразу покрылась мурашками. Он тяжело дышал — не от усталости, а от ярости, которую не мог выплеснуть. Его тело, теперь полностью открытое взглядам, было телом человека, который не сдался. Мышцы всё ещё сохраняли форму — подтянутый пресс, очерченные грудные мышцы, широкие плечи. Наследие петли, где он жил до того, как Бэррон снова его захватил. Там все дети занимались спортом — бегали, плавали, лазали по скалам. Его тело помнило ту жизнь, и оно отказывалось сдаваться, даже когда его морили голодом и пытали током. На коже виднелись отметины. Два маленьких шрама — на левом предплечье и правом бедре — от игл аппарата, через который его пропускали снова и снова. Более старые шрамы на плечах — он уже не помнил, откуда они, они зажили много лет назад, ещё в первой петле. И свежие следы — покраснения на запястьях от ремней, синяки на рёбрах от предыдущих процедур. — Вот так-то лучше, — сказал Бэррон. Он обошёл кресло по кругу, разглядывая Эвана с видом оценщика, изучающего товар. Его взгляд скользил по телу — не торопясь, задерживаясь на шрамах, на мышцах, на лице. — Хорошая форма. Очень хорошая. Жаль, что приходится её портить. Он снова протянул руку — на этот раз к плечу Эвана, к одному из старых шрамов. Его пальцы почти коснулись кожи. Эван дёрнулся в ремнях. Всё его тело напряглось в инстинктивном отвращении. — Не трогай, — сказал он, и его голос был низким, опасным. — Или что? — улыбнулся Бэррон. Его пальцы замерли в дюйме от кожи. — Ты прикажешь мне? Попробуй. Мне очень интересно, сработает ли твоя сила на мне. Эван молчал. Он уже пробовал — однажды, давно, в первые дни после того, как его вернули в это место. Он собрал всю свою силу, всю свою волю, и приказал Бэррону остановиться. Ничего не вышло. Его разум был закрыт, как сейф с неизвестным кодом. Эван не мог взломать его — по крайней мере, пока. — Не хочешь? — Бэррон отдёрнул руку и отступил на шаг. — Жаль. Но у тебя ещё будет шанс. Сегодня. С твоим сюрпризом. Он повернулся к Карстеру. — Оставьте его пока. Я скоро вернусь. И приведу… гостью. Он вышел, и его шаги затихли в коридоре. Карстер и охранник остались в комнате — стояли у стены, как два изваяния, и ждали. Эван сидел в кресле, привязанный, с голым торсом, и смотрел на дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Что за сюрприз приготовил Бэррон? О какой связи он говорил? И почему он сказал «гостья»? В голове крутились обрывки мыслей, но ни одна не складывалась в цельную картину. Он попытался успокоиться — это просто игра. Бэррон играет с ним. Ничего нового. Но интуиция — та самая, которая никогда его не подводила, — кричала об обратном. Прошло несколько минут. Или, может быть, больше — время в этой комнате тянулось иначе, как патока. Эван считал удары сердца, чтобы не сойти с ума от неизвестности. Пятьдесят. Сто. Сто пятьдесят. Дверь открылась. Вошёл Бэррон. За ним — Карстер, который, оказывается, выходил вместе с ним. И ещё двое охранников, которых Эван раньше не видел. Они вели кого-то. Кого-то в серой униформе. Кого-то с рыжими кудрями. Эван замер. Его сердце остановилось. А потом понеслось вскачь. Девушка подняла голову. Их глаза встретились — зелёные и карие. — Эван? — прошептала она. — Лилли? — выдохнул он. Их голоса прозвучали одновременно — два голоса, которые не слышали друг друга больше десяти лет. Брат и сестра. Двойняшки. Две половинки одного целого. Лилли рванулась вперёд с такой силой, что охранники, державшие её, пошатнулись. Они сжали локти крепче, не давая сдвинуться с места, но она продолжала вырываться, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме этого лица — лица, которое она видела в своих снах с шести лет. — Эван! — крикнула она. — Эван, ты жив! Я думала, ты мёртв! Воспитательница сказала, что ты не придёшь, и я думала… — Я не мог прийти, — ответил Эван, и его голос срывался. — Меня забрали. Я пытался. Я пытался вернуться за тобой, но меня не пускали. А потом… потом меня нашли, и… Он осёкся, не в силах продолжать. В его горле стоял комок. Слёзы — первые за много лет — жгли глаза. — О, спокойнее, детки, — раздался голос Бэррона. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и улыбался. Его белые зрачки сияли торжеством. — Какая трогательная сцена, — сказал он. — Брат и сестра, разлучённые в детстве, наконец-то встретились. В моём скромном убежище. Я так долго этого ждал. Вы даже не представляете. Он кивнул охранникам. Тот, что держал Лилли, зажал ей рот ладонью — грубо, не давая произнести ни слова. Второй подошёл к Эвану и сделал то же самое, прижав ладонь к его губам. Эван дёрнулся, пытаясь укусить его, но охранник был готов — он отдёрнул пальцы ровно настолько, чтобы не попасть под укус, и зажал рот крепче, почти до боли. — Не нужно разговоров, — сказал Бэррон. — По крайней мере, пока. Сначала — дело. Он подошёл к Лилли и встал так, чтобы она могла видеть брата. — Ты, наверное, думаешь, почему он здесь, — сказал он, обращаясь к ней. — Я расскажу. Я нашёл его в приюте, когда вы были совсем детьми. У него была такая же способность, как у тебя, — эмпатия, убеждение, приказ. Очень редкая. Очень ценная. Я хотел забрать и тебя, но… не получилось. Воспитатели оказались слишком жадными. Они хотели продать тебя кому-то ещё — тому, кто больше заплатит. А когда я вернулся с деньгами, тебя уже забрала Перегрин. Неповоротливая старая птица. — Он вздохнул, как будто вспоминая досадное недоразумение. — Но теперь, когда вы оба здесь, всё складывается как нельзя лучше. Эван дёргался в ремнях, пытаясь освободиться. Лилли видела, как напрягаются его мышцы, как вздуваются вены на шее, как кровь из мелких порезов на запястьях — там, где ремни впивались в кожу, — начинает сочиться сильнее. Но ремни держали. Они были созданы, чтобы удержать человека с суперсилой, и они делали свою работу. Бэррон кивнул на дверь, и в комнату вошёл ещё один человек. Доктор. Тот самый. В грязном белом халате, с бегающими глазками и мерзкой улыбкой. Лилли узнала его мгновенно, и её передёрнуло — она не видела его несколько дней и надеялась, что больше никогда не увидит. — А, и ты здесь, дорогая, — пропел доктор, проходя мимо Лилли и задевая её плечом. — Соскучилась по мне? Я по тебе — очень. Твоя кожа… я помню её до сих пор. Она не ответила. Даже если бы могла — не ответила бы. Она просто смотрела на Эвана, а Эван смотрел на неё. — Доктор, — кивнул Бэррон. — Рад вас видеть. — Взаимно, мистер Бэррон. У вас сегодня, я вижу, семейное торжество? — Можно и так сказать. Брат и сестра наконец встретились. Трогательно, не правда ли? — Очень. — Доктор поставил чемоданчик на стол и щёлкнул замками. Звук эхом разнёсся по комнате. — Я так понимаю, мальчик — мой? — Да. Девушка — зритель. Пока что. Доктор достал из чемоданчика скальпель. Тонкий, блестящий, острый как бритва. Лезвие сверкнуло в свете лампы, и Лилли увидела, как напряглось тело Эвана. Он смотрел на скальпель, и в его глазах не было страха — только холодная решимость. Он не покажет боли. Он отказывался показывать боль. По крайней мере, пока. Доктор подошёл к креслу, поигрывая скальпелем. Он провёл лезвием по воздуху в нескольких дюймах от лица Эвана, как будто прицеливался. Эван не моргнул. — Хорошая кожа, — сказал доктор, не обращаясь ни к кому конкретно. — Плотная. Я помню её по прошлым процедурам. Режется с приятным сопротивлением. У некоторых — как бумага. А у этого — как хорошая ткань. Дорогая. Качественная. Он протянул свободную руку к лицу Эвана — погладить по щеке. Это был жест не доктора, а хозяина, трогающего свою собственность. Эван дёрнулся так резко, что кресло качнулось. Ремни заскрипели. Охранник, зажимавший ему рот, чуть не потерял равновесие и сильнее надавил ладонью. Доктор отдёрнул руку и рассмеялся — сухо, неприятно, как будто кто-то провёл ногтём по стеклу. — Вредные дети, — сказал он. — Все вы вредные. Ничего, это ненадолго. Скоро ты станешь более… сговорчивым. — Можем начинать, — сказал Бэррон. Доктор кивнул. Он склонился над Эваном, и скальпель блеснул в последний раз, прежде чем коснуться кожи. Бэррон встал так, чтобы Лилли было хорошо видно — всё, что будет происходить. Первое прикосновение лезвия — и на левом предплечье Эвана появилась тонкая красная линия. Кровь выступила не сразу — сначала просто белая полоска рассечённой кожи, потом медленно, как драгоценный камень, набухла первая капля. Она задрожала на краю пореза и скатилась вниз, к пальцам, оставляя за собой алый след. Эван сжал зубы — насколько мог, с ладонью охранника на губах. Он отказывался кричать. По крайней мере, пока. Лилли смотрела. Охранник всё ещё зажимал ей рот, но её глаза — её карие глаза — были прикованы к брату. Она видела каждую линию, каждый порез, каждую каплю крови. Она пыталась отвернуться — охранник держал её голову, заставляя смотреть. Она пыталась зажмуриться — но не могла. Что-то заставляло её смотреть. Может быть, надежда, что это прекратится. Может быть, ужас от того, что она ничем не может помочь. Доктор работал методично, как часовщик. Он не спешил. Он вёл скальпелем вдоль руки — от запястья до локтя, — оставляя за собой ровную, тонкую линию. Потом ещё одну, параллельную первой. И ещё. И ещё. Кровь текла тонкими струйками, стекала по пальцам, капала на металлический пол с тихим, ритмичным звуком — кап, кап, кап. — Видишь? — голос Бэррона раздался над ухом Лилли. — Твой брат страдает. Ему больно. И будет ещё больнее — если ты не поможешь ему. Лилли ничего не ответила. Она не могла. Она только смотрела на Эвана. Доктор перешёл на другое предплечье. Те же движения — точные, выверенные. Скальпель скользил по коже, оставляя красные линии. Эван дышал тяжело, его грудь вздымалась и опускалась под ремнём — насколько позволял ремень. Мышцы на руках напряглись, пытаясь вырваться, но кожаные путы держали крепко. Кровь уже пропитала ткань штанов на коленях и продолжала капать на пол, собираясь в маленькую лужицу. Доктор перешёл к плечам. Скальпель скользнул по коже — длинный горизонтальный порез, от ключицы до плечевого сустава. Эван зажмурился, но не издал ни звука. Потом ещё один порез — на правом плече. Кровь текла по торсу, смешиваясь с потом, стекала вниз, к поясу штанов. Доктор работал всё быстрее, его движения становились более размашистыми, менее точными — он увлекался, входил во вкус. Порез на груди — чуть ниже левой ключицы. Эван дёрнулся. Порез на правой стороне груди. Эван застонал — сдавленно, сквозь ладонь охранника. Порез на животе — длинный, от пупка до грудины. Эван закричал. Это был не крик боли — вернее, не только боли. Это был крик ярости, унижения, отчаяния. Ладонь охранника не могла заглушить его полностью. Лилли услышала этот крик, и что-то внутри неё треснуло. Стена, которую она строила годами, — стена между ней и её даром, — дала трещину. Доктор продолжал. Скальпель скользил по рёбрам, по бокам, по животу. Кровь текла уже не тонкими струйками — она заливала тело Эвана, капала на пол, смешивалась с потом. Эван слабел. Лилли видела это — видела, как он бледнеет, как его голова клонится вперёд, как веки тяжелеют. Он терял кровь. Много крови. Охранник убрал ладонь с её рта. Лилли сделала судорожный вдох — как будто её собственная грудь была сжата ремнём. — Ты можешь остановить это, — сказал Бэррон. Его голос был мягким, вкрадчивым. — Твоя способность — приказ, которому невозможно сопротивляться. Скажи доктору отойти от Эвана. Одно слово — «отойди». И твой брат перестанет страдать. Это всё, что от тебя требуется. Всего одно слово. Лилли смотрела на Эвана. Его глаза, полные боли, встретились с её глазами. И в них было послание — ясное, как слова: «Не делай этого. Не ради меня. Держись». Он всегда защищал её. Всегда. Даже сейчас — привязанный к креслу, истекающий кровью, — он пытался защитить её от того, что считал худшим. Но она не могла больше держаться. Доктор занёс скальпель для нового пореза. Эван закрыл глаза — он больше не мог их держать открытыми. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым. Кровь всё капала на пол — кап, кап, кап. — Отойди от него, — сказала Лилли. Её голос изменился. Он стал глубже, тяжелее, и в нём зазвучала та самая нота, от которой невозможно было ослушаться — низкая, вибрирующая, проникающая в самую суть. Это был не просто приказ. Это была сила, которую она так долго подавляла, — древняя, неумолимая, вырвавшаяся на свободу. Доктор замер. Скальпель выпал из его пальцев и со звоном ударился о металлический пол. Его лицо изменилось — уверенность исчезла, сменившись растерянностью. Он попытался сделать шаг вперёд — и не смог. Его ноги, подчиняясь чужой воле, сделали шаг назад. Потом ещё один. И ещё. Он отступал от кресла, не в силах сопротивляться, пока его спина не упёрлась в стену. В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как кровь капает с пальцев Эвана на пол. Бэррон улыбнулся. Его белые зрачки сияли торжеством. — Вот так-то лучше, — сказал он. Лилли не смотрела на него. Она смотрела на брата. На его бледное лицо. На кровь, заливающую его тело. На то, как он медленно поднял голову и встретился с ней взглядом. В его зелёных глазах была боль, была усталость, была любовь. И — гордость. Он не сказал ни слова, но она услышала его так ясно, будто он кричал: «Ты сделала это. Ты спасла меня. Не ради Бэррона. Ради меня». Эван потерял сознание. Его голова упала на грудь, и ремни — единственное, что держало его в кресле. Лилли заплакала. Впервые за долгое время — по-настоящему, навзрыд. Слёзы текли по её щекам, падали на серую униформу, смешивались с кровью брата, которая всё ещё капала на пол. Она использовала свой дар. То, чего она боялась больше всего на свете. То, из-за чего считала себя чудовищем. И она сделала это ради него. Ради Эвана. И она ни о чём не жалела.