И швы на коленях, и иней на сердце

Звук монитора угнетал. Монотонный, предательски писк, отсчитывающий каждое биение сердца, окружал стерильно-белую палату. Юноша сидел на краю больничной койки, пока его запястье туго обхватывала манжета тонометра, а к груди тянулись длинные провода от электродов, приклеенных к тонкой коже. Принудили. Это слово жгло хуже любой физической боли. — Странник, верно? Восемнадцать... недавно исполнилось? — бормотал врач, не поднимая головы, заполняя документы с той механической, усталой аккуратностью, которая бывает у людей, слишком долго видящих чужие страдания. Черные чернила ложились на лист осторожными строчками, фиксируя то, что нельзя исправить рецептом. — Твой тренер подтвердил, что ты отказался от углубленного обследования после декабрьского матча, — лекарь наконец поднял взор поверх очков. Долгий, компетентный взгляд, который видел больше, чем ему говорили вслух. — Это безрассудство. Организм — не игрушка. Возможен шанс... — Умереть? — закончил за него тот с пугающим спокойствием. — Все умирают. Кто-то раньше, кто-то позже. Речь слышалась холодно и самоуверенно, но пальцы, нервно теребящие край белоснежной простыни, выдавали его целиком. Медик пару мгновений молчал. — Тахикардия, — тон кардиолога звучал решительно, искусно, без тени эмоций. Мужчина со сосредоточенным лицом перелистывал распечатки ЭКГ, хмурясь. — Синусовая, с эпизодами пароксизмальной. Знал о своём состоянии? Вновь не ответил, лишь ядовито усмехнулся, хотя внутри всё сжалось от того, насколько точно тот попал в цель. Лениво откинулся на подушки, глядя в окно с видом человека, которому глубоко наплевать на собственное существование. Серое февральское небо сливалось с крышами городских многоэтажек. Его профиль был безупречно спокоен — ни малейшего беспокойства, ни намёка на то, что сказанное имеет к нему хоть какое-то отношение. — Ознакомлен, значит, — констатировал специалист, не дожидаясь ответа. Он снял очки, аккуратная оправа, стекла с едва заметными царапинами, и устало потёр переносицу. Ладони на секунду замерли, будто собирался с силами, чтобы произнести то, что совершенно не хотелось. — Твоё тело работает на пределе. Те перегрузки, которые ты испытывал во время состязаний... рано или поздно оно не выдержит. Я вынужден рекомендовать... нет, настаивать, на прекращении профессиональных занятий спортом. Писк оборудования стал единственным звуком, заполняющим помещение, приглушенный шум коридора: шаги, обрывки разговоров, стук открываемых кабинетов. Чья-то жизнь шла своим чередом, только не его. — Я вас услышал, — произнёс ровным голосом, лишённым всякой интонации, ни благодарности, ни раздражения, ни горечи. — Это всё? Доктор задумался. Ручка, дешёвая, синяя, с затертым колпачком, которую он крутил машинально, когда взвешивал варианты, остановилась в его руках. Он был достаточно опытен, чтобы распознать сопротивление, облачённое в вежливость. Такие пациенты — чересчур сложные. Они кивают, оставляют фамилию в заявлениях, а потом делают по-своему. — Я не подпишу допуск к соревнованиям, — твёрдо сказал мужчина, наблюдая за его действиями. — Можешь даже не просить. — И не собирался, — Странник поднялся. Движение было плавным, но в том, как он накинул футболку поверх бледной кожи, чувствовалась та самая кошачья грация, от которой у защитников холодело в животе. — Я умею обходиться без нелепых подписей. Дверь закрылась за ним с тихим, почти деликатным щелчком. Врач остался сидеть, смотря на бумаги, гласящие о диагнозе, где кривая сердечного ритма тревожно прыгала вверх и вниз.

***

Вернувшись домой, «шестой» скинул куртку, пропахшую дождем и сигаретами, повесил её в прихожей на тот же крючок, что и всегда, и прошаркал босыми ногами до комнаты. Даже не включил лампы; помнил каждую деталь наощупь: угол кровати, край стола, прохладную поверхность подоконника, на котором любил присутствовать по ночам, глядя на заснеженные крыши. Долгое время, неподвижно, как изваяние, сидел, ссутулившись, на продавленном матрасе, сверля пустым, немигающим взором стены, освещенные фонарями напротив окна. Желтоватые лучи падали на обои, создавая причудливые тени, которые шевелились, когда ветер качал голые ветки деревьев за стеклом. Даже не надеялся, что уснёт. Слишком много яда плескалось в крови, громко стучало в висках: «прекратить перегружать тело». Лёг на подушку лишь затем, чтобы дать отдых спине, ожидая, что бессонница станет его союзником и сейчас. Юноша не сразу понял, где находится, и это дезориентирующее чувство длилось всего секунду, но показалось вечностью. Думал, какой сегодня день, сколько раз прозвенел будильник и почему он всё ещё здесь, в этом помещении. Медленно, с хрустом в затёкшей шее, приподнялся на локтях, и зрачки, постепенно привыкающие к густому полумраку, рассеянно упали на знакомые очертания: небрежно брошенный рюкзак, стопка исписанных тетрадей, сумка с формой, прислонённая к шкафу. Всё на своих местах кроме одного. Проспал. Ладонь сама собой потянулась к тумбочке, нашарила холодный корпус телефона. Экран вспыхнул, ослепляя, и высветил циферблат — без пятнадцати час. Огромное количество уведомлений: от друзей, команды, одноклассников, которые общались между собой. Они писали в общий чат, обсуждали какие-то новости, смеялись над чьими-то шутками, спорили о тактике на следующие соревнования. Жизнь кипела и бурлила в этих строчках, в этих эмодзи, в этих голосовых сообщениях, которые он не стал слушать. Пролистал их бегло, не вникая в смысл, отбросил гаджет на уголок постели и откинулся обратно. Взгляд снова уставился в потолок, на котором теперь, в призрачном лунном свете, не было ничего, кроме пустоты. Пустота, которая неспешно заполняла его изнутри. Парень закрыл очи, чувствуя, как под веками снова нарастает предательская, солёная влага, которую он не позволял себе. И размышлял только об одном: как объяснить ей то, что не мог сказать никому. Можно ли вообще говорить, когда каждое его слово — откровенный риск, каждый шаг к кому-то — уязвимость, которую выучился презирать так же отчаянно, как ненавидел собственное сердце.

***

Через пару недель тренировки всё еще продолжались, ведь ближе к лету их ждал матч. Более серьёзный и масштабный, чем предыдущий, с чудовищным соперником на престижном стадионе. Сотни зрителей на трибунах, которые будут аплодировать победителям и молча провожать проигравших. Давление, от которого у слабых сдают нервы, а сильные обретают уважение. На одном из перерывов между репетициями, когда музыка стихла, а девочки разбрелись по углам, попить воду, поправить одежду или просто перевести дух, златовласая решила прогуляться. Особо нечем было заняться, так как многие подружки прибывали дома: кто-то слёг с простудой, кто-то отпросился по личным делам, а вливаться в чуждые компании совершенно не хотелось. Люмин как можно скорее выскользнула в коридор, на ходу натягивая зипку поверх чирлидерской формы, и побрела куда глаза глядят, наслаждаясь этой редкой возможностью побыть одной. Мысли текли вязко, как весенний снег под ногами. О предстоящем выступлении, об элементах, которые никак не давались, и, невольно, о нём. Странник перестал посещать подготовку к играм, что не осталось незамеченным. Команда училась работать без него, заставляя хмуриться тренера все чаще и чаще и чертить на доске новые схемы, где номер «шесть» был зачёркнут жирным крестом. Боялись высказывать что-то в лицо — хорошо знали его характер. «Снова промолвит, к экзаменам готовится!», — усмехались ребята между собой, перебрасываясь мячом на разминке. «С его-то головой и мозгами... Я б никогда о подобном не заботился». Вправду, юношу сложно было застать на переменах в людное время, когда тамбуры заполнялись галдящей, бесцельно снующей толпой. Предпочитал исчезать в библиотеку, в пустующие классы, на лестничные пролёты, куда редко заглядывали учителя. Там, в тишине, он расположился с тетрадью на коленях, делая вид, что навёрстывает упущенное, но лишь просто таращился в одну точку, слушая, как чересчур быстро бьётся его сердце. Но сама судьба распорядилась... По дороге назад любопытство блондинки зацепилось за силуэт. Странник возник на перилах на втором этаже. Одна нога свешивалась вниз, покачиваясь в такт каким-то только ему слышным мыслям, другая была поджата под себя. Он оперся позвоночником о прохладную колонну, ту самую, на которой кто-то когда-то выцарапал сердечко и инициалы, стёршиеся со временем, но всё ещё заметные, если присмотреться. Макушка слегка наклонена, взгляд сосредоточен и отстранён одновременно. Конспекты лежат на колене, а длинные пальцы сжимали ручку, выводя замысловатые, чёткие линии. Он успел приметить её, бросив взор на знакомую спину внизу. — Иди сюда, — низкий голос эхом разнёсся по пространству. — Давно не виделись. Пришлось поднять голову вверх, реагируя на прозвучавшее предложение, отозвавшееся в пустоте коридора. Капитан полуразвалился прямо над ней, но в каждой черте его худого, по-кошачьи напряжённого тела читалась какая-то затаённая готовность, будто сам не понимал, зачем окликнул, и теперь испытывал и её, и себя. Очи белокурой невольно, но пристально помедлили на нём, скользя по отчего-то ставшим чужими очертаниям. Давненько парень не показывался на людях в школьной форме. Чёрный пиджак сидел на плечах с идеальной посадкой, а белоснежная рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, обнажая бледную, с едва проступающей ключицей шею. Тонкий галстук не затянут в тугой узел, лишь имитируя приличие. «Шестой» в ответ осмотрительно отнёсся к девушке, подмечая каждое изменение, которое она так старательно маскировала косметикой: бледность, отсутствие привычной улыбки. Задержался на её губах на секунду дольше, чем следовало, что это нельзя было списать на случайность, и снова ушёл в сторону, уставившись в окно, за которым лил весенний ливень. — Так и не собираешься посещать тренировки? — спросила Люмин между делом, вновь привлекая его внимание к себе. Медленно перевёл индиговые, отражающие серый свет дождливого дня, глаза обратно; мелькнуло что-то неуловимое, то ли усмешка, то ли горечь. — Переживаешь? — наконец произнёс тот, и в насмешливой речи послышался старый, защитный сарказм. — Смотри, а то я решу, что тебе не всё равно. — Странник, — тон её изменился, стал твёрже, серьёзнее, давая понять, дело далеко не шуточное, — у тебя не получится избегать их вечно. Чем больше прячешься, тем тяжелее будет потом вернуться. Очередной порыв ветра направил горсть дождевых капель в стекло, и они потекли дрожащими дорожками, как слёзы, которым не дали пролиться. — С чего ты надумала, — в конце фразы вдруг скрылась надломленная нота, которую тут же подавил, стиснув зубы, — что я вообще должен перед кем-то отчитываться о своей посещаемости? В жизни разное бывает: один день я есть, в другой день нет. Рано или поздно каждому придётся научиться обходиться без меня. Такова цена. В покое, повисшем между ними, было слышно только, как безжалостно играется непогода. Темноволосый отвел взгляд первым, не выдержал, опустил в свои записи, но не попытался уйти, не спрыгивал с перил. Лицо, и без того вымученное, словно побелело ещё, скулы заострились, а ледяные кончики пальцев едва видно дрогнули, показывая, сколь трудно ему даётся это молчание, как тяжело корпеть здесь, когда внутри всё кипит и рвётся наружу. Слова застревали в горле блондинки, никак не хотели складываться во что-то внятное, нужное, способное если не помочь, то хотя бы не сделать больнее. Да и, впрочем, почему её это вообще волнует? Какого права она имеет лезть в его жизнь, задавать вопросы, на которые он не хочет отвечать? Ведь между ними ничего нет, и не должно быть. Их связывала только та давняя, почти стёршаяся детская близость, да несколько месяцев странных, сбивчивых, полуслучайных встреч, после которых каждый раз возникала потребность вернуть былое. Но не успел ни один из них раскрыть рта, чтобы наконец нарушить это мучительное безмолвие, как вдалеке, в конце коридора, послышались знакомые, звонкие, щебечущие голоса. Чирлидерши... Парочка подруг. Таких в школе не переносили на дух за их вечный шум, сплетни и показную, приторную вежливость. Они уже заметили парочку издалека, активно переглядывались, обсуждая что-то. Фигура на перилах напряглась, тоже услышав их, плечи сжались. Бросил холодный взгляд на приближающихся девушек, от которого у большинства собеседников пропадало желание шутить, и почти бесшумно спрыгнул на бетонный пол. Приземлился легко, словно кот, и предстал с ней на одном уровне, так близко, что златовласая почувствовала привычный запах сигарет. — Увидимся, — пробормотал он, склонившись к её уху, но уже через секунду растворился в противоположном направлении, оставив после себя лишь лёгкий шорох шагов. Однако трио, которое пару дней назад умоляло Люмин дать его номер, а получив вежливый, но твёрдый отказ, обиженно надулось и перешёптывалось за спиной. В их блестящих, накрашенных глазах читалось чувство уязвлённого самолюбия. Странник нравился многим — это не было секретом. Завораживающая красота, отстранённость и слава капитана команды притягивали людей, рождали вздохи и томные мечтания в девичьих головах. Редко можно было узреть нападающего в женской компании, если только это не было официальным мероприятием, не требовалось для галочки или сам не оказывался втянут против воли в светскую беседу. Их взор, брошенный в сторону белокурой, уже не был просто любопытным, скорее изучающим, с едва скрываемой неприязнью. — О, Люмин! — одна из них, с длинными наращенными ресницами и идеально уложенными локонами, захлопала ими, делая вид любезной, радушной одногруппницы. — Чёрный кот вильнул хвостом, да?

***

Отвергнутые девицы желали отыграться за её мнимое превосходство без особых усилий. Им было достаточно двух дней, чтобы сообразить пустой головушкой план, согласовать его с некоторыми юношами и приобрести заветный набор цифр. «Он клюнет, и мы скажем... Люмин нам разболтала. Друзья же». После изнурительной тренировки, когда солнце уже клонилось к закату, отбрасывая причудливые тени на мокрый асфальт, они поджидали блондинку около заднего двора. Понимали, что с большей вероятностью она пойдёт именно здесь, сокращая путь к дому. Увидев её, чирлидерши дружелюбно комментировали выступление. А потом, словно по негласному сговору, тема разговора начала незаметно, исподволь смещаться. Одна из них сразу же разблокировала телефон, пытаясь показать сохранённый контакт в адресной книге. Повернула экран к девушке, почти ткнув им в лицо, и на её красивых губах заиграла победная, змеиная усмешка. — Мы добыли его сами, — прошипела она, выделяя каждое слово, вкладывая в них всю свою горечь и торжество. — Без твоей помощи, дорогуша. Не так уж и сложно, если знать, где искать и у кого спросить. Вторая подхватила, придвинувшись ещё ближе, почти касаясь её плеча своим надушенным, колючим свитером. — Хочешь почитать переписку? — мечтательно, почти с экстатическим сладострастием, протянула она. — Его любимое... воспоминание о прошлом. Нежная подружка вдруг оказалась такой обычной. Такой же, как все. Готовой продать его личное пространство первой встречной за несколько комплиментов. Ты же помнишь, как он относится к тем, кто предаёт. «Ясно. Не ожидал от неё». Глаза Люмин цеплялись за одно и то же сообщение. Именно так юноша отвечал, когда решал окончательно вычеркнуть человека из жизни, не оставив ему ни единого шанса на оправдание. Чирлидерши переглянулись, довольные, сытые своей подлой победой, и, не прощаясь, развернулись, уходя прочь, оставляя её одну в этом тёмном дворе. Златовласая стояла, сжимая пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу до боли, до крови, и смотрела им вслед.

***

Произошедшее быстро возымело ожидаемый эффект. Странник перестал появляться в школе слишком часто, не мечтая о нахождении кукольных лиц рядом с собой. Иногда он все еще думал об этом, но не с обидой или с отчаянием, как, наверное, надеялись они, а с каким-то отстранённым недоумением, находя всю эту ситуацию абсурдной, почти смехотворной. Потому что знал её, теми мелочами, теми невидимыми деталями, которые выдают истинность гораздо больше, чем любые слова. Хоть и где-то на самом дне, которое тщился игнорировать, возрождались сомнения. Только темноволосый зрело принял решение — никак не реагировать. Как бы ни старалась этого избежать, блондинке досталась худшая доля. Имя златовласой, облитое грязью, переходило из уст в уста, обрастая новыми, нелепыми, лживыми подробностями. Она видела, как отворачиваются те, кто ещё вчера здоровался за руку, замирают на полуслове разговоры, стоило ей приблизиться. Приходилось сиять среди девчачьей команды, натягивая выражение беззаботности, желая уверить друзей, особенно Ёимию, которая устремляла на неё свои большие глаза с такой непритворной тревогой, что ничего не изменилось. Ведь они, вернувшиеся после болезни и отлучений, с любопытством разглядывали остальных, пытаясь понять, что же произошло в их отсутствие. Холодность в командной работе стала излишне заметной, её невозможно было скрыть или замаскировать под обычную, будничную усталость. Синхронность, которой они так гордились, сильно хромала. Многие девочки, которые успели с Люмин сблизиться, замечали неладное в её поведении. Среди всей группы она казалась «паршивой овцой, что все стадо портит». И вновь, в который уже раз, белокурой доводилось сомневаться в своих способностях, в своём праве находиться здесь, заниматься навязанным делом, быть частью того, что когда-то приносило счастье. Вечером, дома, в темноте своей комнаты, она садилась на кровать, прижималась спиной к холодной стене, обхватывала колени ладонями и пялилась в одну точку перед собой. Наконец позволяла себе не наигранную радость, только тихо, беззвучно вздрагивала, ощущая, как где-то глубоко, под слоями вынужденного спокойствия, накипает горькое опустошение.

***

В конце концов, когда утренняя тошнота оказалась привычным спутником, а сердце начинало бешено колотиться при одном только приближении к школьным дверям, девушке пришлось придумать причину для прогула тренировок, которые были между уроками. — Подвернула ногу, — отмазывалась она, виновато улыбаясь, поджимая для убедительности левую ступню. — Мне жаль. Постараюсь восстановиться в скором времени. Тренер кивал, ему было не до неё, на нем висела подготовка к ответственному выступлению, и мелкие травмы рядовых чирлидерш не входили в список его приоритетов. Получив это молчаливое разрешение на временное отступление, Люмин отходила в сторону, сворачивала в боковой коридор и брела в столовую, которая в этот час была почти пуста — лишь несколько таких же отщепенцев сидели в углах, уткнувшись в телефоны или в свои печальные, однообразные мысли. Они не рассматривали друг друга — каждый был занят своим одиночеством. Блондинка заняла место в самом дальнем углу, где её никто не мог заметить сразу. Волосы, которые она с утра тщательно укладывала, теперь слегка растрепались, и мягкими, бесформенными прядями расстилались по плечам. Очи уставились на стену перед собой, на объявления о здоровом питании и зарядке, и она чувствовала, как время мучительно медленно ползёт вперёд, отсчитывая секунды до конца учебного дня, до того момента, когда можно будет, наконец, уйти домой. Неизвестность, зияющая пустота вместо ответа, разъедали изнутри, оставляя после себя только горечь и беспомощную тоску. Она всегда была лишней. Всегда. Только вот почему-то забывает об этом, стоило кому-то посмотреть на неё чуть теплее обычного. Голова сама по себе клонилась к рукам, лежащим на столе. Хотелось уснуть, не подвергать себя подобным размышлениям крайне долго. Они были как острые осколки, впивавшиеся в сознание при малейшем движении, заставляя снова и снова переживать тот разговор, победный блеск в чужих глазах. Бессмысленно. Слишком больно. «Шестой» всегда был из тех, кто рубит сплеча, не оглядываясь, не сомневаясь, не жалея. Веки закрывались сами собой, ресницы касались холодной кожи собственных и тонких пальцев. Возникала мысль о желании не просыпаться, хотя бы до тех пор, пока эта история не закончится сама собой, растворится, как утренний туман, оставив после себя лишь изморось на траве. Не пережёвывать в который раз одни и те же слова, взгляды, полунамёки, не пытаться угадать, что он там думает на самом деле, не корить себя за то, чего не делала, и не оправдываться перед теми, кто уже всё решил. Странник в те минуты бродил по школе, маясь от ненавистной скуки. Не знал, куда идти. В библиотеку было рано, на улицу чрезмерно зябко, в раздевалку — совершенно бесполезно, потому что тренировки для него больше не существовало. Раздумывал сходить на закрытый стадион в качестве зрителя, понаблюдать за разминкой своей команды... Только шаги, обманывая его настоящую волю, понесли его в абсолютно иную сторону, к излюбленным тихим местам. Прошёл мимо распахнутой двери столовой, бросил быстрый, равнодушный взор внутрь и замер. Узнал её сразу. По этим мягким, растрёпанным волосам, рассыпавшимся по плечам, которые запомнил: каждый изгиб, каждый завиток, каждую непослушную прядку, что вечно мешала; по этой безвольной, обречённой позе, по тому, как уткнулась лицом в скрещённые запястья, смотря в окно напротив. Недолго рассматривая возможные сценарии, не давая себе ни малейшей секунды поразмыслить, зачем он это делает и к чему приведёт этот необдуманный порыв, он промелькнул в полумрак столовой. Ловко обходил расставленные вкривь и вкось столы, приближаясь к её одинокому, застывшему силуэту в самом дальнем углу. Только когда между ними оставалось всего несколько шагов, нападающий уже приметил мелкую дрожь её ресниц и сжатые в бледную линию губы, внезапно осознал — выбора у него никогда не было. Просто очень долго делал вид, что это не так. Ближе подходить не стал, словно наткнулся на невидимую, хрупкую границу, которую боялся пересечь. И, сам того не замечая, выглядел сейчас иначе, чем обычно, более неуверенным. Под глазами залегли тени, что появляются после бессонных ночей, когда лежишь в темноте, глядишь в потолок и думаешь, о чём думать себе запретил. Очи, эти глубокие, цвета индиго, живые, острые, повелительные, остались прежними; впивались в её ссутуленную спину, сканировали каждый миллиметр, любое движение, невольный вздох, и всё мыслил, мыслил, разрываясь между двумя одинаково невозможными решениями. Беспокоить? Или пройти мимо, притворившись, что ничего не заметил, не узнал, не почувствовал, как всегда? Длинные пальцы, висящие вдоль тела, едва заметно дрогнули, сжались в кулаки, снова разжались. Не привык, что кто-то может заставить его сомневаться, а чье-то поражение может отдаваться внутри ноющей пульсацией. Он сел напротив, резко, почти вызывающе отодвинув тяжёлый стул, и металлический звук ножек, царапающих пол, резанул по тишине. Это нарочито громкое действие должно было привлечь её внимание, вырвать из того оцепенения, в котором златовласая пребывала, заставив хотя бы вздрогнуть. Ему хотелось разозлить, задеть, поддразнить, лишь бы в её очах, потухших и безжизненных, снова мелькнула искра; пусть даже злости, обиды или отвращения. Что угодно, только не удручающее спокойствие, от которого ему становилось по-настоящему не по себе. Однако Люмин продолжала сидеть неподвижно, уткнувшись в скрещённые локти, и он мог разглядеть только её макушку, мягкие волосы, ровный пробор, тонкую шею. Странник откинулся на спинку, принимая позу расслабленную, ленивую: одну ногу закинул на другую, руки скрестил на груди в привычном защитном жесте. Взгляд, такой же насмешливый, скользнул по её лицу: по тусклой коже, по бесформенным растрёпанным локонам, падающим на лоб, и в нём кольнуло понимание. — Так и будешь притворяться, что меня здесь нет? — голос прозвучал тише, чем он планировал, с непривычной ноткой, которая не вписывалась в образ уверенного капитана. — Или мне встать на стул и спеть, чтобы ты наконец соизволила поднять голову? Вдруг, медленно, почти будто каждое движение стоило ей неимоверных усилий, девушка слегка повернулась в ответ. Глаза смотрели на него не с ненавистью, которую он в тайне желал увидеть, а с усталостью. Смотря в них, юноша видел собственное отражение и теперь трезво осознавал, кто во всей этой истории изначально был палачом. В очередной раз причинил боль тому, кто не заслуживал ничего, кроме тепла.