И швы на коленях, и иней на сердце

Странник глубоко, тяжело вздохнул всем телом, будто пытался выдохнуть из себя удушающую тяжесть, что поселилась в груди за последние минуты, часы, дни. — Идём, — произнёс он тихо, не с той интонацией, которой одарял команду. — Здесь скоро будет людно. Юноша поднялся, отодвинув стул, на этот раз аккуратно, не желая больше пугать её грубыми звуками. Следом протянул ладонь, вежливый жест, означающий приглашение. Вспомнился момент его помощи выбраться из сугроба. Та же изящная кисть, длинные, тонкие фаланги, бледная, с едва проступающими синеватыми венами кожа, ледяная на ощупь. Тогда она позволила ему задержать её на лишнюю, совсем не обязательную секунду. В ответ он смотрел на неё сверху вниз, чуть склонив голову, и в индиговых глазах мелькнула осторожность. Златовласая неуверенно подняла на него очи, слегка покрасневшие, опухшие, с потухшим, мутным блеском. Медленно, будто организм налился свинцом и не хотел подчиняться, выпрямила спину, оторвала запястья от холодной столешницы, поправляя непослушные волосы. Не было ни сил, ни желания притворяться, выглядеть прекраснее, чем есть на самом деле. Вскоре она поравнялась с ним, остановилась в полушаге, не решаясь подойти ближе, не дерзая коснуться. Лишь стояла, опустив руки, сжав кулаки так сильно, что ногти впивались в плоть, оставляя полумесячные следы. Они шли наравне, плечом к плечу, и, хоть с минувшей такой прогулки прошло не так много времени, тоска в сердце всё равно давала о себе знать. Шаги звучали почти синхронно, изредка сбиваясь на поворотах, когда темноволосый замедлялся, пропуская её вперёд. И каждый раз, когда он оказывался чуть сзади, девушка чувствовала на себе пристальный, изучающий, почти гипнотический взгляд, который скользил по её профилю, по растрёпанным завиткам, что мягко покачивались в такт походке. — Не хочешь сказать, куда мы направляемся? — спросила она не из интереса, жаждая нарушить эту давящую тишину, которая начинала казаться невыносимой. — Секрет, — хмыкнул тот, и низкий глас, чуть хриплый, прозвучал мягче, чем обычно. — Не терпится испортить сюрприз? Потерпи немного. Осталось всего ничего. Парень снова отвернулся, делая вид любопытства к расписанию уроков на стене, но было заметно, как пальцы, висящие вдоль туловища, нервно разжались, будто сам не верил в то, что творил. — Надеюсь, не в подвал какой-нибудь, — пробуя пошутить, бросила на него озадаченный взор, и в её глазах блеснула робкая, почти детская искра. Шутка получилась плоской, нелепой, совсем не смешной, но это было лучше, чем подавляющее молчание. — Остроумно, — он сделал многозначительную паузу, и в уголках его губ дрогнула тень привычной, насмешливой ухмылки. — Мысль была. Но ты уже достаточно наказана моим обществом. Они дошли до пустующего корпуса младших классов. Дети уже были отпущены домой, а кабинеты закрыты. Старшеклассникам сюда доступ был запрещен. Об этом гласил лист на доске объявлений, с жирным шрифтом и подписью завуча, которую никто никогда не читал всерьёз. Странник, например, даже не взглянул в её сторону, толкнул тяжёлую, скрипучую дверь, в движении не было ни сомнения, ни страха быть пойманным. Он свернул в дальний угол коридора, где висела металлическая табличка «Аварийный выход. Посторонним вход воспрещен». Не глядя, умело нащупал щеколду, которую знал, наверное, наизусть, и с каким-то небрежным щелчком отворил её. Они вышли на лестничную площадку, ведущую на улицу. В предыдущий раз блондинка была здесь, когда проходила учебную эвакуацию в начальной школе. В то время они, маленькие, глупые, ещё не умевшие прятать свои чувства, поспешно спускались по ступенькам, обсуждая, кто быстрее выберется, если случится настоящий пожар. Смутное воспоминание. И помнила его, невысокого, худого, с взлохмаченными волосами. Вместе учились на одном коридоре, бегали на переменах друг к другу, пока учителя не начинали ругаться, и верилось, что так будет всегда. Она уселась на верхние ступеньки, покрытые тонким слоем серой пыли, не заботясь о том, что испачкает тёмные брюки. Разговор был неизбежен. Белокурая понимала это ещё там, в столовой, когда он сел напротив, а речь, обычно холодная и насмешливая, сменилась той непривычной нотой. Темноволосый остался стоять напротив, прислоняясь к перилам и одаряя её взором. — Информация за информацию, идёт? — наконец спросил он, приподняв бровь. В его тоне, всё ещё излишне властном, проскользнула знакомая, почти деловая нотка, будто предлагал не душевный диалог, а сделку, где каждый ход повинен быть выверен и взвешен. Но в глубине индиговых очей, в их тусклом, предвечернем свете, таилась неуверенность, смешанная с отчаянной надеждой на то, что она согласится. — Мне нужно знать правду, — выдержал паузу, чуть склонив голову набок, и в этом прищуренном взгляде было столько привычной, нарочитой самоуверенности, что можно было поверить – капитан действительно контролирует ситуацию, — чтобы я мог удостовериться в своей догадке. У неё, пожалуй, не оставалось выбора, кроме как приняться за рассказ с самого начала истории, хоть и некоторые периоды давались тяжело. Собеседник не перебивал, лишь иногда, почти лениво, уточнял моменты, но в каждом вопросе чувствовалась какая-то скрытая, глубокая работа ума, будто тот складывал пазл, стараясь восстановить картину целиком. И, спустя долгие десять минут, выражение его лица изменилось на живое, скользнула сдерживаемая злость, от которой мурашки побежали по её спине. — Кажется, я уверен, кто так любезно распоряжается моим номером. И зачем. Это заставило девушку вопросительно посмотреть в сторону нападающего, всё ещё не осознавая, к чему тот клонит. Заметив её немое любопытство, он продолжил. — Помнишь, — странно отрешенно, будто парень говорил сам с собой, — ту девушку, которая якобы «перевелась из-за здоровья»? Чьё место в команде чирлидерш пришлось занять ей в сентябре, когда та внезапно исчезла, оставив после себя шепотки и недомолвки. Ведь до этого она вечно вилась вокруг «шестого», липла к нему, не замечая, или делая вид, его отстранённой холодности. Писала ему сообщения, звонила, продолжала упорно, навязчиво верить в то, что между ними есть то, чего никогда не было и существовать не могло. — Она не переводилась, — безразлично произнёс юноша, позволяя возникнуть ледяной усмешке, от которой всегда хотелось отойти. — Сидела дома, готовилась к пересдачам. А к вам её не приняли обратно. Должность отдана тебе. Замолчал, давая ей переварить услышанное, осознать, собрать воедино все те мелкие, разрозненные детали, которые до этого выглядели случайными, незначительными. В мыслях словно щелкнул выключатель... Бывшая чирлидерша все эти часы общалась с девочками из их группы, желая провернуть что-то столь грязное? У блондинки вырвался вздох. — Значит, ты пытался таким образом защитить меня от них, да? — после всего пробормотала она в ответ, чувствуя, как путаются суждения. — Да, — слегка вздохнул, и тут же, по привычке, подавил эту слабость, стиснув зубы и отвернувшись к окну, за которым медленно, неохотно угасал день. — Глупо. Бесполезно. Как всё, что я претворяю в последнее время. Странник держался решительно, хоть его и выдавали напряженные плечи, ладони, сжатые в кулаки в карманах зипки. Однако подбородок чуть приподнялся, возвращая ему характерную осанку, которой пугал недоброжелателей и внушал уважение. Только боялся увидеть в её глазах то, что принудит окончательно, бесповоротно возненавидеть себя. Внутри него отдавалась гулкая боль в сердце, постепенно нарастая, становясь неконтролируемой. Он должен был успокоиться, взять себя в руки, сделать размеренный вдох на четыре секунды, задержать на семь, выдохнуть на восемь. Но не получалось заставить себя дышать, когда каждое движение, каждая мысль, каждый звук отдавались в груди новой, острой вспышкой боли. Чувствовал, как организм медленно, неумолимо сдаёт позиции, где-то на периферии сознания начинает темнеть, а дыхание становится чересчур тяжелым. «Только не сейчас», — пронеслась последняя мысль, чёткой, перед тем, как темнота, наконец, поглотила его целиком, оставив после себя лишь приглушённый стук собственного падения, которого он даже не почувствовал.

***

Очнулся он, ощущая, что макушка покоилась на чём-то тёплом и мягком. По мере поступления кислорода возвращалась реальность: нападающий лежал на холодном полу, положив голову ей на колени, а златовласая сидела, привалившись спиной к стене, и с беспокойством наблюдала за ним. — Школу скоро закроют, — пробормотала она, видя, что капитан снова пришёл в себя, и индиговые зрачки, затуманенные, сфокусировались на её лице. — Нам бы поторопиться. — Сколько времени я был в отключке? — выдохнул он хрипло, с трудом преодолевая обезвоживание в горле. — Минуты три. Парень цокнул, резко поднимаясь, стараясь игнорировать пульсацию в теле, сопровождающуюся подступающей тошнотой. Девушка поднялась следом, поправляя волосы, которые за время этого странного, почти нереального происшествия окончательно растрепались. Подняв взгляд, она осознала, насколько близко они оказались, что могла разглядеть любую нитку на его зипке, всякий непослушный завиток тёмных прядок на затылке, даже почти незаметную царапину на бледной, тонкой коже худой шеи. — Пошли, — он шагнул вперёд, бесшумно ступая к проёму. Изящные пальцы на мгновение замерли на потёртом металле, а затем, с коротким, привычным щелчком, отодвинули щеколду, открывая путь наружу. Вечерами воздух всё еще прохладен — по-мартовски капризно, неустойчиво, когда солнце, успевшее за день прогреть влажный, оттаявший асфальт, уже скрылось за горизонтом, сменившись багровой, тлеющей полосой на западе и обещанием ночных заморозков. Пахло весной — ранней, ещё робкой, неуверенной, которая только-только вступала в свои права, сгоняя с крыш сосульки и заставляя почки на деревьях набухать, готовясь к первому трудному рывку. Вода хлюпала под ногами, мутная, с мелкими льдинками, которые ещё не успели растаять за день, и это единственное, что нарушало тишину между ними. Где-то вдалеке лаяла собака, хлопнула дверь подъезда, на соседней улице загудела машина, но здесь, на этой плохо освещённой дорожке, ведущей к жилым кварталам, были только они двое. Странник шёл рядом, чуть впереди, чуть сбоку, как всегда, сохраняя дистанцию, но не отстраняясь полностью. Походка была, как всегда, уверенной, и слышно только хлюпанье луж под его кедами, которые, кажется, были созданы для осени, а не для этого мокрого, промозглого марта. — Я не хочу, чтобы ты вмешивался, — напоследок произнесла она тихо, почти спокойно. — Сосредоточься на своём здоровье. — Поздно, — моментально ответил он, губы тронула хищная ухмылка, обнажающая ровные, белые зубы, от которой у большинства собеседников пропадало желание спорить. — Тебе известно моё отношение к подобным людям. Они свернули за угол, и колючий ветер, до этого прятавшийся за домами, хлынул. Блондинка поёжилась, поправила воротник куртки, который тут же сбился обратно, и краем глаза заметила, «шестой», не глядя, чуть сместился, встал с наветренной стороны, заслоняя её от этого настырного порыва. Даже не повернулся, не изменил выражения лица, просто сделал полшага влево и продолжил идти, как ни в чём не бывало. — Даже не спросила, как я собираюсь действовать, — темноволосый нарушил молчание, когда они прошли ещё с десяток шагов, и в голосе, вскоре, вместо обыденной отстранённости проскользнуло что-то похожее на удивление. — Делай, что считаешь нужным, — после долгой паузы тон девушки прозвучал немного твёрже, чем она ожидала. — Только не во вред себе. Услышав это, он отвернулся, прикидываясь, что изучает усыпанное редкими, блёклыми звёздами небо, и позволил ледяной усмешке скользнуть по своим бледным губам. — О, не волнуйся, — закатил глаза юноша, и в каждом слове сочился саркастический тон. — Я слишком дорожу этим жалким органом, чтобы растрачивать его по пустякам.

***

На следующий день пока что ничего не поменялось. Та же серая, промозглая погода висела над городом, робкие прохожие торопились по своим делам, кутаясь в воротники и пряча лица от настырного ветра. Гнетущая атмосфера все еще царила в школе, где каждый уголок, казалось, был пропитан недомолвками, а любая фраза могла оказаться хлёсткой как плеть. Белокурая неохотно разгуливала по закрытому стадиону перед тренировкой после уроков. Он был пуст — если не считать футболистов, которые, выстроившись в чёткие ряды, отрабатывали какие-то новые, незнакомые связки. Основного нападающего среди них всё ещё не было. Его отсутствие было физически ощутимым, как неисправность в идеально выстроенном механизме, который без своей шестерёнки работал с перебоями. Команда, отнятая от своего капитана, двигалась неуверенно, без привычной синхронности, которой они славились на всех турнирах и соревнованиях. Тренер, усталый от всех неудач, метался вдоль боковой линии, выкрикивая указания, жестикулируя, хлопая в ладоши, пытаясь зажечь в них ту искру, которую умел зажигать только один человек. Но без «шестого», его уверенности и безжалостной хватки, всё это выглядело лишь бедной пародией на то, что было раньше. Скоро она сможет поздороваться с ребятами. Спросить, как успехи, сказать пару ободрений тем, кто ещё не успел отвернуться, не успел поверить сплетням и слухам, что расползались среди учеников. Чайльд, наверное, уже заметил её. Рыжая, непослушная макушка то и дело поворачивалась навстречу, и в его движениях чувствовалось желание подбежать, заговорить, выведать всё, что она так тщательно скрывала последние дни. Однако теперь внимание златовласой крал совершенно другой парень. Тот, кто любил возникать из-за её спины абсолютно бесшумно: без скрипа кед, шороха одежды, или громкого дыхания, которое всегда вырывается само по себе. Странник остановился чуть ранее, и уставился на поле через её плечо, где его вторая семья медленно заканчивала дружеский матч, унося с собой горечь очередного неудачного дня. Руки слегка засунуты в карманы, будто он просто проходил мимо, а не подкрался к ней с этой его почти кошачьей грацией. — Занятное зрелище, — наконец произнёс тот, и низкий голос прозвучал особенно отчётливо в этой хрупкой, предвечерней тишине. — Как они без меня барахтаются, словно слепые котята, которых бросили в воду. Индиговые зрачки, прищуренные, внимательные, скользили по полю, по растерянным фигурам, по этому лишённому души действу. — ... Нравится же тебе внезапно появляться, — произнесла она, немного обернувшись и рассматривая профиль собеседника. — Хоть бы колокольчик нацепил, что ли. Тот не ответил сразу. Продолжал глядеть вперёд, на главную гордость и главную боль, криво играющих друг против друга. — Не рано ли ты решила меня приручать, а? — оторвал взгляд от поля и посмотрел на неё сверху вниз, с привычкой смотреть на мир со снисходительным пренебрежением. — Думаешь, если один раз помогла мне прийти в себя, то уже имеешь право на эксклюзив? Внизу Аякс, успешно всё подмечающий, уже сделал мысленную пометку. Зоркий взор углядел её склонение в сторону, прислушивание к кому-то сзади. Поднялся выше и наткнулся на знакомый силуэт. Мелькнула понимающая улыбка, и как только мужчина, устало махнув ладонью, дал им короткий перерыв, команда, словно рванула к границе, поднимая головы к трибунам, туда, где на бетонных ступеньках застыла парочка. — Эй, шестёрка! — возглас Тартальи, привлекающий интерес, разнёсся по пространству, отражаясь от стен и теряясь где-то в вышине. «Одиннадцатый», расталкивая локтями замешкавшихся товарищей, первым добрался к низкому ограждению, отделявшему поле от зрительских мест, и вцепился в шершавый металл обеими руками. Темноволосый слегка опустил макушку, желая скрыть реакцию, затенить лицо, спрятать то, что он не хотел показывать никому. Однако всё же решился. Выпрямился, делая резкий выдох, и вышел из-за её спины. Исчезла неуверенность, что сквозила в нем минуту назад. — Тц... — спустился на несколько ступеней, приблизившись к борту, и теперь стоял, чуть наклонившись вперёд, положив ладони на холодные перила, смотрел на них сверху вниз, как учитель на нерадивых учеников, проваливших важный экзамен. — Это было отвратительно. Я наблюдал за вами десять минут. Всего десять минут, и успел подсчитать двадцать две ошибки. В этой безжалостной критике что-то обязывало их не опускать головы, а, наоборот, поднимать их выше, расправлять плечи, возвращать себе потерянный было огонь. Ребята принялись уговаривать его поиграть. Сначала робко, переглядываясь и не решаясь заговорить первыми, а потом всё громче, настойчивее, наперебой. — Мы только вполсилы вникали, — подхватил Хэйдзо из задних рядов, и голос быстро набрал силу, подхваченный другими. — Давай, покажи им, как надо. — Один тайм всего лишь. — Ладно, — наконец произнёс Странник, звуча почти обречённо, ненавидя идею, что придётся выйти на стадион в школьной форме. — Один тайм. И ни секундой больше. Не заставляйте меня жалеть об этом решении. Длинные, тонкие пальцы, с едва проступающими синеватыми венами, зашарили по карманам, извлекая на трибуны: телефон, связку ключей, банковскую карту, пачку сигарет, зажигалку. Капитан бегал по полю, словно неуловимая молния, успешно обходя противников, то есть своих же товарищей, которые, несмотря на все свои тренировки, всё равно не могли угнаться за ним, предугадать его манёвры. Такой же красивый, шустрый, выносливый, словно и не было этих дней, полных боли и отчаяния. Словно и не было того утра, когда он, бледный, с уставшими глазами, отказывался от еды, потому что тошнота подкатывала к горлу при одной только мысли о ней. Вновь пасует, обводит, и, оказавшись у самых ворот, с ходу, без замаха, отправляет мяч в самую девятку, принуждая вратаря рухнуть на колени. Сначала неуверенные, глядя на него, на неудержимую энергию, постепенно оживали, подтягивались, начинали играть смелее и агрессивнее. Чайльд пытался не отставать, старался быть рядом, подстраховывать, подавать, практически равняясь с другом. «Шестой» отдавал пас за пасом, перемещался с такой скоростью, что трудно за ним уследить, и в каждом движении, в даже самом коротком, незначительном жесте читалось одно и то же — желание. Чувствовалась ностальгия, как в былые матчи, видя его таким же... Уверенным, собранным и готовым покорять мир. Легко, почти играючи, не прилагая ни малейших усилий, будто это была не напряжённая, изматывающая игра, а простая, ни к чему не обязывающая разминка, они добили счёт до 3:0 в пользу команды Странника, и этот результат — три гола, забитые сопернику, который ещё полчаса назад казался таким же сильным.

***

Квартира встретила его темнотой и спертым, давно не проветриваемым воздухом. Не включал лампы; зачем, если он и так знал здесь каждый угол, неровности на старом паркете, каждую трещину в потолке, которые разглядывал в бессонные ночи. Закрыл дверь, прислонился к ней на мгновение, позволяя себе эту крошечную слабость: ни двигаться, ни думать, ни быть. Повесил куртку на пустую вешалку. Ключи звякнули о керамическую поверхность подставки, телефон — следом. Рюкзак, набитый конспектами, которые так и не выучил, с глухим стуком упал на пол в коридоре. Двадцать две ошибки. А сколько насчитал бы у себя — за сегодня, за вчера, за этот месяц? Прошёл на кухню, где тусклый свет из окна падал на плиту, на немытую кружку, оставшуюся перед уходом, на упавшую бутылку из-под воды. Открыл холодильник. Бесполезно. Ничего, что хотелось бы съесть. Впрочем, он и не знал, чего хочет. Аппетит, как и многое другое, стал необязательной опцией. Пальцы сомкнулись вокруг контейнера с остатками вчерашнего риса. Можно разогреть. Можно не разогревать. Какая разница. Сел за стол, поставил тарелку перед собой, но так и не поднёс ложку ко рту. Перед глазами всё ещё мелькали выражения ребят, когда тот впервые за долгое время вышел на поле. Как они ожили, ловили каждый его пас. И её лицо, когда она обернулась на трибуне, ощутив знакомое присутствие. «Не рано ли решила меня приручать?». Сам спросил, сам и прокручивал этот вопрос, пытаясь понять, что в нём было больше: привычной колкости или паники от того, что она действительно начинала значить слишком много. Странник всё равно заставил себя проглотить несколько ложек, почти не жуя. Вкуса не было, лишь необходимость. Ведь если не сейчас, то потом начнёт кружиться голова. Руки сами потянулись к пачке на столешнице. Сигарета — почти единственный способ избавиться от ненужных мыслей. Или всё-таки думать, но так, чтобы было больно физически. Огонёк зажигалки осветил на секунду фигуру, такую же усталую, бледную, с поникшим самочувствием. Выпустил дым в открытую форточку, навстречу сырому мартовскому ветру. «Не рано ли?», — снова всплыл его же вопрос. Чересчур несвоевременно спрашивать. Он уже приручился сам. Так желала, чтобы он сосредоточился на своем здоровье. Поздно, Люмин. Всё давно переплелось... состояние организма, её молчание, эта идиотская история с номером, которую юноша уже почти распутал. И не разобраться, что хуже: позволить ей оставаться в стороне или признать, что великий капитан по правде не умеет беречь ни себя, ни других, только ломать, рубить с плеча и удивляться, почему вокруг одни осколки. Выполнив вечерние процедуры на автомате, темноволосый прошёл в комнату, рухнул на кровать. Смотрел в потолок, размышлял только об одном: как умудрился дожить до восемнадцати, убеждая себя, что ни в ком не нуждается, а теперь не мог провести и дня, не поймав себя на тревожности, наступит ли завтра. Скорее закрыл очи, чувствуя, как усталость, наконец, наваливается тяжёлой, свинцовой волной. Темноволосый быстро провалился в сон, что мгновенно сменился кошмаром. Его откатило на пять лет назад. Мальчишка с больным сердцем, который почему-то обнаружил себя на сборах, куда его взяли из жалости или из интереса старого тренера, разглядевшего в этом молчаливом ребёнке что-то, чего не видели другие. Трижды забил за тайм. После, когда команда окружила его, кричала что-то радостное, подросток впервые почувствовал, что значит быть нужным. Старшеклассники, играющие в футбол, видя растущий талант, с ностальгией подбодрили его. Все-таки, отчасти, Странник в том возрасте наблюдал в них пример. Популярность не заставляла себя ждать — футбольная сборная становилась ближе, чем кто-либо другой. И чирлидерши. Они вились вокруг, щебетали, дарили конфеты, которые не ел, писали записки, предпочитаемые отправиться в мусорку. Их было много, но в памяти оставалась только одна, улыбавшаяся навязчиво, смотревшая пристально, касавшаяся часто. — Каждому футболисту необходима своя чирлидерша! — сказали юноши из старшей группы, смеясь, подмигивая и хлопая его по плечам. «Шестой» тогда ещё не научился различать, где искренность, а где одержимость. Ему казалось, так и должно быть: играешь хорошо — тебя любят, забиваешь голы — тебе улыбаются. Дёрнулся во сне, резко, всем телом, будто пытаясь вырваться из невидимых пут. Пальцы вцепились в простыню, комкая её, сминая, превращая в бесформенный комок. Сердце колотилось слишком сильно, пульс отдавался в висках глухими, болезненными ударами. Комната была тихой, только где-то за стеной всё так же мерно стучали стрелки циферблата. Сел на кровати, обхватив голову руками, и долго сидел так, не двигаясь, стараясь выровнять дыхание. Взгляд упал на телефон, экран погас, и в нём он увидел собственное отражение: осунувшееся, с заострившимися скулами и тенями под глазами, которые уже не скрыть никакой маской безразличия. Парень не желал, чтобы она повторила её судьбу, чтобы оказалась мишенью, а её имя, всё то же тёплое, живое, превратилось в ещё один слух, сплетню, историю о том, как «очередная подружка капитана сошла с дистанции». Постепенно сердцебиение выровнялось, темнота рассеялась, а реальность вернулась с её холодным, сырым мартовским утром за окном, с тиканьем часов, с равномерным гулом холодильника где-то на кухне. Поставил стакан на столешницу, провёл кончиками пальцев по мокрым губам и замер, глядя в тёмное стекло. Присел на подоконник, прислонившись спиной к остывшему стеклу, и уставился в весенний простор на улице. Там, внизу, горел одинокий фонарь, отбрасывая мутный, желтоватый круг на напитанный влагой асфальт. Ни души. Только ветер гонял прошлогоднюю листву по пустынному двору, да где-то далеко, за домами, сигналили машины. «Закончить все дела, пока не стало поздно». Странник не боялся за себя. К личной слабости, к капризам организма и угрозам давно привык, словно к ненадёжному, но всё ещё работающему механизму. Но её втягивать не хотел. Никогда не хотел. И если для того, чтобы оградить, следовало сломать ещё несколько судеб — что ж. Он умел.