Нелепая привязанность

***

Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в бледно-розовые и тускло-оранжевые тона. Университет опустел: студенты разбрелись кто по домам, кто по кафе, кто по библиотекам, и только одинокая фигура в синей толстовке шагала по потрескавшемуся асфальту, засунув руки глубоко в карманы. Том шел домой один. Как всегда. Осенний ветер трепал его темные волосы, холодил пирсинг в ушах и забирался под капюшон, но он не обращал на это внимания. Одиночество было его привычной стихией, его броней, его единственным верным спутником на протяжении долгих лет. Сегодня его никто не тронул. Никто не поджидал за углом, никто не хватал за локоть, никто не выкрикивал оскорблений в спину. Это было непривычно, почти подозрительно, но где-то глубоко внутри Том испытывал странное, почти забытое чувство облегчения. Ему хотелось просто дойти до своей квартиры, запереть дверь на все замки, заварить крепкий чай и забыться в рисовании до самой ночи. Эта простая мечта была его единственным утешением. — РИДЖУЭЛЛ! Громкий, нахальный голос разрезал тишину как нож масло. Том вздрогнул и инстинктивно сжался, но тут же узнал эти интонации. Он закатил глаза, не оборачиваясь. Ну конечно. Кто же еще мог испортить такой хороший, тихий вечер? Сзади послышались быстрые шаги, и через мгновение рядом с ним уже шагал Торд Ларссон собственной персоной. Его красная толстовка горела ярким пятном в угасающем свете дня, две карамельные пряди-рожка торчали во все стороны, словно он только что пробежал стометровку, а на лице сияла та самая улыбка, которая всегда выводила Тома из себя — широкая, самодовольная, с едва заметной искоркой чего-то неуловимого в серых глазах. Он слегка запыхался, видимо, действительно догонял Тома от самого входа в университет. — Ты что, оглох? — поинтересовался Торд, легко пихнув Тома локтем в бок. — Я тебя на весь двор звал. Игнорируешь меня, Томми? Как невежливо с твоей стороны. — Я не игнорирую, — холодно ответил Том, не сбавляя шага. — Я надеялся, что ты отстанешь. Очевидно, зря. — О, Томас, ты ранишь меня в самое сердце! — Торд театрально схватился за грудь, изображая смертельное ранение, но тут же снова расплылся в улыбке. — Но я тебя прощаю. У тебя сегодня был тяжелый день, я понимаю. Много учебы, много угрюмых взглядов в окно, много рисования всякой депрессивной ерунды. Кстати, что ты там сегодня рисовал на паре? Опять череп? — Не твое дело, — буркнул Том и ускорил шаг. Торд без видимых усилий подстроился под его темп, продолжая шагать рядом с видом человека, который абсолютно точно находится на своем месте и никуда не торопится. Некоторое время они шли в молчании. Том надеялся, что если он будет достаточно угрюмым и неразговорчивым, Торду надоест и он отвалит сам. Это была глупая надежда, и Том знал об этом. — А куда мы, кстати, идем? — спросил Торд, оглядываясь по сторонам с преувеличенным интересом. Том резко остановился и повернулся к нему. — В смысле «мы»? Я иду домой. Ты идешь... куда бы ты там ни шел. И я очень надеюсь, что это в другую сторону. Торд почесал затылок, и на долю секунды на его лице промелькнуло что-то похожее на смущение. Впрочем, оно исчезло так быстро, что Том не был уверен, не показалось ли ему. — Ну, вообще-то я живу немного в другую сторону, — признался Торд с той легкостью, с какой люди признаются в совершеннейшей ерунде. — Но я подумал — какого черта? Почему бы не провести немного времени с тобой? Погода хорошая, птички поют, ты такой мрачный и забавный. Идеальная компания для вечерней прогулки. Том уставился на него в полном недоумении. В его черных глазах читалась целая гамма эмоций: раздражение, недоверие, усталость и где-то глубоко — крошечная искра замешательства. Он не понимал. Он искренне, абсолютно не понимал, что здесь происходит. — Ты... наврал про то, где живешь, чтобы пойти со мной? — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, произнес он. — Ты серьезно? — Ну, «наврал» — слишком грубое слово, — Торд примирительно поднял руки. — Скажем так: я немного... скорректировал информацию в целях установления дружеского контакта. И вообще, хватит стоять столбом, нам еще идти и идти! Веди меня, Томми, показывай свои мрачные трущобы. Том раздраженно выдохнул, покачал головой и снова зашагал вперед, уже понимая, что спорить бесполезно. Торд был как стихийное бедствие: можно кричать, ругаться, умолять — он все равно сделает по-своему. Легче переждать. Возможно, ему действительно надоест, и он уйдет. Рано или поздно. Но Торд не уходил. Он шел рядом, и молчание для него, казалось, было невыносимой пыткой. Каждые пару минут он отпускал какую-нибудь реплику, комментировал прохожих, рассказывал дурацкие истории из жизни своей «банды», спрашивал мнение Тома о совершенно неважных вещах. Том отвечал односложно, огрызался, иногда просто игнорировал — но Торда это нисколько не смущало. Он словно питался этой негативной энергией, заряжался ею и выдавал новую порцию болтовни. Они проходили через небольшой сквер, засыпанный желтыми и красными листьями. Торд вдруг замолчал, и это было настолько необычно, что Том невольно покосился на него. Торд смотрел куда-то в сторону, на старый дуб с раскидистой кроной, и выражение его лица было странным — задумчивым, почти серьезным. — Знаешь, Риджуэлл, — начал он тише обычного, — я вот думаю... — Это опасно, — тут же вставил Том. — Заткнись, — беззлобно отмахнулся Торд. — Я думаю: почему ты считаешь себя лузером? Вопрос застал Тома врасплох. Он даже сбился с шага, но тут же взял себя в руки и продолжил идти, глядя строго перед собой. — Я не считаю, — солгал он. — Это факт. — Ах, факт! — Торд картинно всплеснул руками. — И кто же установил этот факт? Какой-нибудь комитет по определению лузеров? Или ты сам повесил на себя этот ярлык и носишь его как медаль? Том стиснул зубы. Ему не хотелось обсуждать это. Особенно с Тордом. Особенно сейчас. — Это просто правда, Ларссон, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я изгой. У меня нет кучи друзей, нет популярности, нет... всего того, что есть у тебя. Я дружу с Эддом и Мэттом, и мы — компания неудачников, которые сидят в сторонке и не лезут в большую жизнь. Это устраивает меня. Это моя ниша. Зачем ты лезешь в нее? Торд молчал целых пять секунд, что было личным рекордом. Затем он вдруг рассмеялся — но не издевательски, а как-то... по-доброму? Том не был уверен, что правильно распознал интонацию. — Ты идиот, Риджуэлл, — заявил Торд с какой-то странной теплотой в голосе. — Серьезно, полный идиот. Эдд — один из самых умных парней на потоке, его проекты хвалят все преподаватели, и он может собрать компьютер с закрытыми глазами. Мэтт, при всей его... хм... специфичности, способен запоминать огромные объемы информации и видит то, чего не видят другие. А ты... ты талантливый художник. Я видел твои рисунки, Том. Не те каракули, которые ты показываешь всем, а те, что прячешь в дальний ящик стола. Я случайно заметил, когда ты однажды оставил скетчбук открытым. Они... они настоящие. В них есть что-то живое. Том резко остановился, и его щеки вспыхнули румянцем — то ли от смущения, то ли от злости, то ли от смеси того и другого. — Ты рылся в моих вещах?! — прошипел он, его черные глаза сверкнули. — Я не рылся! — Торд поднял руки в защитном жесте, но его улыбка стала шире. — Оно само открылось! Честное слово! И вообще, суть не в этом. Суть в том, что ты не лузер. Ни ты, ни Эдд, ни Мэтт. Вы просто... другие. И это не делает вас хуже. Это делает вас интереснее, чем девяносто процентов людей в этом университете. Том не нашелся, что ответить. Он просто стоял, глядя на Торда с выражением абсолютного непонимания на лице. В его голове что-то щелкнуло, и он наконец задал вопрос, который мучил его уже долгое время, но который он боялся произнести вслух: — Почему? Почему ты вообще со мной возишься? У тебя есть Пол, Патрик, куча фанаток, половина университета мечтает быть с тобой рядом. Я же... я только огрызаюсь, посылаю тебя и вообще ненавижу. Логичнее было бы просто игнорировать меня или, не знаю, записать во враги и забыть. Так почему? Какого черта ты тащишься за мной через полгорода и несешь какую-то... эту... чушь о том, что я не лузер? Он замолчал, тяжело дыша. Слова вырвались быстрее, чем он успел их обдумать, и теперь повисли в воздухе между ними — тяжелые, острые, наполненные годами непонимания и одиночества. Торд смотрел на него, склонив голову набок, и его улыбка медленно смягчалась, теряла свою привычную нахальность. Две карамельные пряди-рожка колыхались на ветру, серые глаза в сгущающихся сумерках казались почти черными. Он открыл рот, чтобы ответить, но в последний момент передумал и вместо слов просто пожал плечами. — Может, мне просто нравится тебя бесить, — сказал он наконец, и его улыбка снова стала прежней — широкой и невыносимой. — Ты так забавно злишься, у тебя уши краснеют. Это мило. — Придурок, — выдохнул Том, но в его голосе не было прежней ненависти. Только усталость и какое-то странное, почти незаметное облегчение. — Ты полный придурок, Ларссон. — Знаю, — весело согласился Торд и хлопнул его по плечу. — Но теперь это твой придурок. Пошли, показывай, где ты там живешь. У меня еще куча времени, и я планирую потратить его на то, чтобы окончательно испортить тебе вечер. Он зашагал вперед, и Тому ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, качая головой и бормоча под нос ругательства. Но где-то глубоко внутри, в той части души, которую он никому не показывал, что-то дрогнуло. Что-то похожее на крошечный росток надежды, пробивающийся сквозь асфальт одиночества. Он не понимал Торда. Не понимал его мотивов, его навязчивости, его странной, почти нездоровой потребности лезть в чужую жизнь. Но где-то на задворках сознания зародилась мысль, которую Том пока не готов был принять: возможно, не все в этом мире желают ему зла. Возможно, кто-то тянется к нему не для того, чтобы ударить, а для того, чтобы... просто быть рядом. Эта мысль пугала его больше, чем любые хулиганы из прошлой школы.

***

Торд резко распахнул глаза, и реальность обрушилась на него всей своей тяжестью — холодной, беспощадной, неумолимой. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было рваным и поверхностным, а по виску скатилась капля холодного пота. Ещё секунду назад он был там — в прошлом, в том наивном, почти нереальном мире, где существовали университетские коридоры, шорох осенних листьев под ногами и чей-то угрюмый голос, который огрызался, но не уходил. Где он сам был просто нахальным парнем в красной толстовке, а не тем, кем стал сейчас. Он медленно, устало обвел взглядом свои владения. Спальня — если это монументальное помещение вообще можно было назвать столь простым словом — тонула в полумраке. Тяжелые шторы из плотной темно-бордовой ткани закрывали огромные окна, сквозь которые едва пробивался серый, безжизненный свет утра. Стены были отделаны темным деревом с вкраплениями металлических панелей, а пол устилал толстый ковер цвета запекшейся крови. В дальнем углу на массивном постаменте висела карта города — детальная, испещренная пометками и флажками. Красные флажки, обозначающие подконтрольные ему территории, покрывали почти всё. Почти. Всегда оставались серые зоны, всегда находились те, кто осмеливался сопротивляться. И одним из них был человек, чье лицо до сих пор являлось Торду в снах. Торд сел на кровати, свесив ноги на холодный пол. Движение вышло тяжелым, неуклюжим — сказывалась вечная усталость, накопившаяся за годы бесконечной борьбы за власть. Он поднял левую руку и посмотрел на неё — на то, что от неё осталось. Красный металлический протез тускло блеснул в полумраке, механические суставы тихо зажужжали, реагируя на движение мышц. Когда-то давно, в другой жизни, здесь была живая плоть. Пальцы, которые могли держать ручку, сигарету, чужое плечо в дружеском жесте. Теперь здесь был холодный сплав, созданный лучшими инженерами его армии — идеальный инструмент для захвата, удержания, разрушения. Он потерял руку из-за Тома. Ирония судьбы, от которой хотелось то ли смеяться, то ли крушить стены. Он поднялся с кровати и подошел к огромному зеркалу в тяжелой раме. Из отражения на него смотрел человек, которого он сам с трудом узнавал. Карамельные волосы всё ещё торчали двумя непослушными прядями-рожками — эта черта пережила годы, войны и бесчисленные попытки пригладить их в соответствии с военным уставом. Но лицо... Лицо изменилось бесповоротно. Через всю правую половину лица, от виска до подбородка, тянулся глубокий, рваный шрам — белесый, бугристый, пересекающий глаз, который чудом уцелел. Шрам, который постоянно напоминал о том дне. О том взрыве. О том выборе, который сделал Том. Серые глаза, когда-то полные бесовского огня и юношеской наглости, теперь смотрели холодно, оценивающе, с той пугающей расчетливостью, которая заставляла подчиненных трепетать. Это были глаза лидера, который построил свою империю на руинах старого мира. Глаза человека, который давно запретил себе чувствовать что-либо, кроме гнева и решимости. Он — Торд Ларссон, Красный лидер. Командующий Красной армией, захватившей весь город и установившей в нем новый порядок. Его порядок. Идеальный. Беспощадный. Абсолютный. Сны повторялись уже которую неделю. Иногда это были обрывки университетских дней: смех в коридорах, дым за школой, желтые листья в сквере. Иногда — моменты, которые он давно запретил себе вспоминать: как он догонял Тома после уроков, как они шли через вечерний город, как Том смотрел на него с недоверием и спрашивал: «Почему ты вообще со мной возишься?». Тогда Торд не ответил. Отшутился, как делал всегда. Теперь он жалел об этом чаще, чем готов был признать даже самому себе. Он отвернулся от зеркала и прошел в центр комнаты, к большому столу, заваленному картами, отчетами и приказами. База Красного лидера — огромный комплекс, бывшее правительственное здание, перестроенное под его нужды — жила своей жизнью. Где-то за стенами его спальни уже начинался рабочий день: солдаты Красной армии маршировали по коридорам, связисты передавали донесения, стратеги склонялись над картами. Всё крутилось вокруг него, подчинялось его воле, его планам, его безупречной логике. Он построил эту машину с нуля, из хаоса и руин, и она работала идеально. Почти. В дверь постучали — три коротких, четких удара, выдержанных с военной точностью. — Войдите, — произнес Торд, не оборачиваясь. Дверь открылась, и в комнату вошли двое. Пол и Патрик. Теперь они были далеки от тех угрюмых подростков, что курили за школой и носили дурацкие разноцветные свитера. Время и война выковали из них совершенно других людей. Пол шагнул вперед первым. Он возмужал, раздался в плечах, но его лицо осталось всё таким же угрюмым, а густые, нависшие брови придавали ему вид человека, который никогда не улыбается — потому что ему не над чем улыбаться. Розовый свитер давно канул в лету, уступив место черной военной форме с красными нашивками — знак принадлежности к высшему командованию. На поясе висела кобура, на груди — ряды наград за особые операции. Пол был правой рукой Торда, его тенью, его безжалостным исполнителем. Никто не знал, о чем думает Пол, но все знали: если Пол получил приказ, этот приказ будет выполнен. Любой ценой. Патрик держался чуть позади. Он тоже носил форму, но под ней всё ещё угадывалась та мягкость, которую годы службы так и не смогли уничтожить окончательно. Его волосы, когда-то длиной до плеч, теперь были собраны в аккуратный пучок на затылке — практично для работы в полевом госпитале. В его руках был неизменный планшет с медицинскими сводками и финансовыми отчетами. Патрик стал не просто солдатом — он был медиком, который штопал раненых после боев, и одновременно бухгалтером, который следил за тем, чтобы огромная военная машина не рухнула под тяжестью собственных расходов. Он был советчиком, когда Торду требовалось не просто слепое подчинение, а чье-то мнение. И он был, пожалуй, единственным человеком во всей армии, кто иногда позволял себе смотреть на Красного лидера с плохо скрытой печалью. — Лидер, — обратился Пол ровным, лишенным эмоций голосом. — Поступили разведданные о местонахождении Гоулда. Он снова сменил убежище. Наши агенты сообщают, что он движется к восточному сектору. Торд медленно повернулся к нему, и его шрам натянулся, делая выражение лица еще более пугающим. — Эдд, — произнес он, и в этом имени смешалось слишком много всего. Когда-то они сидели в одной аудитории. Когда-то Эдд называл их с Томом «милой парой». Теперь Эдд Гоулд был одним из самых разыскиваемых людей в городе — лидером сопротивления, призраком, ускользающим из любой ловушки. Его зеленую толстовку сменила потрепанная полевая куртка, но карие глаза, говорят, светились всё тем же умом и решимостью. Он не сдавался. Он продолжал бороться, даже когда весь мир рухнул. — Пусть продолжает бегать, — холодно произнес Торд. — У него пока что получается. Но долго это не продлится. Усильте патрули в восточном секторе. Я хочу, чтобы каждая крысиная нора была проверена. Пол коротко кивнул и сделал пометку в своем коммуникаторе. — Есть еще кое-что, — подал голос Патрик, делая шаг вперед. Его шотландский акцент за годы почти стерся, но в минуты волнения всё еще давал о себе знать. — Мэтт запросил дополнительные ресурсы для лаборатории. Говорит, что близок к прорыву в проекте «Стабилизация». Он считает, что может обратить вспять эффекты... некоторых операций. В комнате повисла тяжелая тишина. Торд смотрел на Патрика долгим, непроницаемым взглядом, и тот выдержал его, хотя на скулах заходили желваки. — Мэтт, — медленно произнес Торд. — Рыжий Мэтт с веснушками и заостренными ушами. Кто бы мог подумать, что он станет нашим ведущим ученым. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невеселой. — Когда-то он верил, что гололед бывает только при минусовой температуре. А теперь решает судьбы людей в своей лаборатории. — Он хороший ученый, — осторожно заметил Патрик. — И он хочет помочь. Особенно... ему. Торд резко вскинул руку — живую, не протез — и Патрик тут же замолчал. — Я знаю, кому он хочет помочь, — отрезал Красный лидер. — Но некоторые вещи нельзя исправить. Некоторые решения принимаются раз и навсегда. Том сделал свой выбор. Я сделал свой. И теперь... Он не договорил. Отвернулся к окну, глядя на серый город, раскинувшийся внизу. Город, который принадлежал ему. Город, в котором не осталось места для прежней жизни. — Свободны, — бросил он через плечо. Пол четко развернулся и вышел, но Патрик задержался на мгновение. Он смотрел в спину своему лидеру, и в его взгляде читалось то, чего он никогда не осмеливался сказать вслух: «Ты всё еще думаешь о нём. Каждую ночь. Каждый раз, когда просыпаешься от этих снов». Но Патрик был солдатом и советчиком, а не другом — друзей у Торда Ларссона больше не осталось. Поэтому он просто вышел, тихо прикрыв за собой дверь. А Торд остался стоять у окна, глядя на город, но видя перед собой совсем другое. Он видел пустую комнату глубоко под землей, в самом охраняемом крыле его базы. Комнату, которая официально называлась «Лабораторный изолятор No 7», но которую все посвященные знали как камеру Тома. Том Риджуэлл. Бывший враг. Бывший... кто? Торд сам не мог ответить на этот вопрос. Сейчас это был просто слепой человек, сидящий в пустой комнате с единственной кроватью в углу. Когда-то давно, в ходе одной из самых страшных операций войны, ему повредили глаза. Операция должна была сделать его идеальным солдатом — неконтролируемым, безжалостным, лишенным страха и сомнений. Что-то пошло не так. Или, наоборот, так, как было задумано кем-то из старых врачей, чьи имена Торд позже вычеркнул из всех списков, прежде чем лично стереть их с лица земли. Том ослеп. Но не стал покорным. Даже слепой, даже сломленный, даже запертый в четырех стенах, он оставался собой — угрюмым ежом, который отказывался сдаваться. Торд не заходил к нему уже несколько месяцев. Не потому, что не хотел. Потому что не мог. Каждый раз, когда он видел Тома — беспомощного, сидящего на своей кровати с невидящим взглядом, устремленным в стену, — что-то внутри Красного лидера ломалось. Что-то, что он годами пытался убить в себе железной дисциплиной и холодной жестокостью, отказывалось умирать. Сны возвращали его в прошлое. В то время, когда Том огрызался, а Торд смеялся. Когда они шли через осенний сквер, и Том спрашивал: «Почему ты вообще со мной возишься?». Когда всё было просто, хотя Торд тогда этого не понимал. Тогда ему казалось, что мир сложен и полон проблем. Теперь он знал: тот мир был раем. А то, что они имеют сейчас — ад, который они создали собственными руками. Торд потер шрам на лице кончиками пальцев — привычка, появившаяся после ранения. Протез тихо зажужжал, реагируя на движение плеча. Где-то в недрах базы завыла сирена — начиналась очередная проверка систем безопасности. Город внизу жил по его законам, подчинялся его воле, боялся его имени. Но в пустой комнате с единственной кроватью в углу сидел человек, которому было уже нечего бояться. Человек, который потерял всё, включая зрение. Человек, который когда-то, в другой жизни, спросил Торда: «Почему?». И Торд до сих пор не нашел в себе сил дать честный ответ. Может быть, именно поэтому сны возвращались каждую ночь. Может быть, подсознание Красного лидера, которое он так старательно пытался дисциплинировать, отказывалось забывать то, что забыть было нельзя. Может быть, где-то глубоко внутри за броней из стали, шрамов и холодной решимости всё еще жил тот парень в красной толстовке, который когда-то догнал угрюмого брюнета на осенней улице и сказал: «Пошли, показывай, где ты там живешь». Парень, который еще не знал, чем всё закончится. Парень, который еще умел надеяться. Торд тяжело вздохнул, и этот вздох был единственным звуком в огромной спальне — звуком, полным такой усталости, которую не мог снять ни один сон, ни один медик, ни один советчик. Он повернулся к столу, взял в руки очередной отчет и заставил себя сосредоточиться на цифрах. Война продолжалась. Город требовал твердой руки. Империя не прощала слабости. Торд снова проснулся от сна. Или это был не сон — а флешбэк, яркий, как вспышка молнии, вырванный из глубин памяти и брошенный в лицо с той беспощадной четкостью, которую не мог заглушить даже многолетний слой шрамов и холодной стали. Он лежал в своей огромной кровати, глядя в темный потолок Базы Красного лидера, и перед его глазами всё еще стояла та картина из прошлого — до боли живая, до дрожи настоящая. ...Школьный коридор, залитый безжалостным неоновым светом. Гул голосов, топот ног, выкрики — и в центре этого хаоса двое, сцепившиеся в драке, как два диких зверя. Торд и Том. Это началось из-за сущего пустяка — как и всегда. Какая-то едкая фраза, брошенная Тордом мимоходом, какое-то резкое слово Тома в ответ, и вот уже глаза горят, кулаки сжаты, и пространство между ними искрит от напряжения. Торд тогда еще не знал, что такое настоящая война, но уже отлично умел провоцировать. Он помнил, как кровь бурлила в жилах от азарта, как адреналин затапливал сознание, когда Том бросился на него с перекошенным от ярости лицом. Это было почти весело. Почти невинно. Тогда он еще не понимал, к чему могут привести такие искры. Том вырывался из его хватки, брыкался, шипел сквозь зубы ругательства, а его черные глаза метали молнии. «Ублюдок! — кричал он, и его голос срывался от бешенства. — Ты гребаный ублюдок, Ларссон! Отпусти меня! Я тебя ненавижу!» Но Торд только смеялся в ответ, даже когда кулак Тома впечатался ему в скулу, даже когда из носа хлынула теплая струйка крови, заливая губы и подбородок алым. Боль была острой, но странно приятной — потому что это была боль, которую причинил ему Том. Живая, настоящая, его. Эдд и Мэтт стояли в стороне, и по их лицам читалось то особое выражение, которое бывает у людей, слишком хорошо знающих обе стороны конфликта. Эдд вздыхал, поправляя очки на носу, и качал головой с видом уставшего родителя, который в сотый раз наблюдает одну и ту же сцену. «Они опять, — сказал он Мэтту негромко. — Я же говорил, что эти двое могут подраться из-за чего угодно. Из-за ручки. Из-за последнего куска пиццы. Из-за того, что небо голубое, а не зеленое». Мэтт смотрел на дерущихся с тем сосредоточенным недоумением, которое всегда появлялось на его веснушчатом лице, когда он пытался осмыслить что-то, не поддающееся логике. «Но они же вчера вместе шли домой, — заметил он, почесывая заостренное ухо. — Разве так делают люди, которые хотят друг друга убить?» Эдд ничего не ответил, только посмотрел на Мэтта долгим взглядом, в котором читалось: «Ты даже не представляешь, насколько это сложно». Толпа вокруг росла. Студенты обступали дерущихся полукругом, кто-то снимал на телефон, кто-то подбадривал криками, кто-то просто глазел с жадным любопытством. Торд с Томом катались по полу, вцепляясь друг в друга, не желая уступать. У Тома была разбита губа, на скуле наливался багровый синяк, костяшки пальцев саднили. У Торда кровь из носа заливала всю рубашку, а под глазом расцветал фингал. Но ни один не хотел сдаваться первым. И тут в дело вмешались Пол и Патрик. Пол — угрюмый, с неизменной сигаретой в зубах, с густыми бровями, нависшими над глазами, — схватил Торда за плечи и рывком оттащил в сторону, не обращая внимания на его сопротивление. Его хватка была железной, а лицо выражало ту особую степень неодобрения, на которую был способен только он. Патрик — высокий, с волосами до плеч, в своем желтом свитере, — обхватил Тома поперек туловища и буквально оторвал от пола, не давая ему снова броситься в атаку. «Всё, всё, парни, — приговаривал он с шотландским акцентом, который всегда усиливался в моменты стресса. — Успокоились оба. Вы не на ринге. Это университет, если вы не заметили». — Пусти меня! — рычал Том, всё еще пытаясь вырваться. — Я ему врежу! Я ему так врежу, что он свою физиономию в зеркале не узнает! — Да ладно тебе, Томми, — прохрипел Торд, утирая кровь с губ и скалясь в своей невыносимой ухмылке, даже несмотря на боль. — Ты и так уже постарался. У меня нос сломан, кажется. Будешь моим личным декоратором? — Я тебе сейчас так задекорирую лицо, что никакой хирург не соберет! — взвился Том. Эдд, видя, что ситуация выходит из-под контроля окончательно, решительно шагнул вперед и встал между ними. «Хватит! — сказал он твердо, и его обычно мягкий голос прозвучал неожиданно жестко. — Оба — в медпункт. Сейчас же. Пока вас не увидел декан, и пока эта драка не превратилась в отчисление. Пол, Патрик — тащите их. Мэтт, помоги разогнать толпу». Мэтт кивнул, повернулся к собравшимся студентам и громко объявил: «Представление окончено! Все могут расходиться по своим делам! Повторное выступление состоится... возможно, завтра, если эти двое снова увидят друг друга!» Толпа неохотно, но начала рассасываться, разочарованно перешептываясь. Медпункт встретил их запахом спирта, бинтов и того особого больничного антисептика, который въедается в одежду и держится часами. Школьная медсестра — пожилая женщина с усталыми глазами и пучком седых волос на затылке — окинула обоих парней взглядом, который ясно говорил: «Я видела такое тысячу раз, и мне это уже неинтересно». Она молча бросила на стол два пакета с пластырями, флакон перекиси водорода, упаковку ватных тампонов и коротко бросила: «Обработайте друг друга. У меня еще три пациента с отравлением в столовой. И попробуйте только снова подраться — я лично напишу докладную декану, и вы будете отрабатывать наказание до конца семестра». Дверь за ней закрылась с мягким щелчком, и они остались вдвоем. Тишина, наступившая после ухода медсестры, была почти оглушительной. Только тиканье настенных часов да мерный гул старой лампы дневного света нарушали её. Торд сидел на кушетке, запрокинув голову назад и прижимая к носу пропитанный кровью тампон. Его красная толстовка была безнадежно испорчена алыми пятнами. Том сидел на стуле напротив, рассматривая свои разбитые костяшки с тем отстраненным интересом, с каким художник рассматривает неудачный набросок. — Сильно болит? — спросил Том неожиданно. Его голос прозвучал хрипло, но в нем не было прежней ярости. Только усталость и что-то еще — что-то, чему Торд не мог подобрать название. — Нос? Ерунда, — отозвался Торд, не меняя позы. — А у тебя? — Губа саднит. И скула, — Том осторожно потрогал языком разбитую губу и поморщился. — Кажется, ты мне чуть зуб не выбил. — Я? — Торд даже приподнялся от возмущения. — Это ты мне нос сломал, Риджуэлл! Я, между прочим, своей внешностью дорожу. У меня поклонницы, мне нельзя ходить с кривым носом! Том неожиданно хмыкнул — коротко, сухо, но это было почти похоже на смех. — Поклонницы как-нибудь переживут. Может, даже оценят новый образ «плохого парня с переломанным носом». — О, так ты признаешь, что я плохой парень? — Торд тут же ухватился за эту фразу, и его глаза блеснули знакомым огоньком. — Я признаю, что ты парень, у которого сейчас кровь идет из носа, и если ты не заткнешься, она пойдет снова, — парировал Том, но в его голосе не было настоящей злости. Несколько минут они молча занимались своими ранами. Торд пытался неуклюже прилепить пластырь на ссадину на подбородке, но пальцы скользили, и пластырь постоянно сминался. Том, заметив это, вздохнул и поднялся со своего места. — Дай сюда, — сказал он, протягивая руку. — Ты так до завтра будешь возиться. Торд удивленно моргнул, но послушно опустил руки, позволяя Тому взять пластырь. Том подошел ближе — так близко, что Торд мог разглядеть каждую веснушку на его носу (оказывается, у Тома были веснушки — крошечные, почти незаметные, проступающие только при ярком свете), каждую ресницу, каждую царапину на его лице. От Тома пахло уличной прохладой, старой толстовкой и чем-то неуловимо знакомым — тем запахом, который всегда ассоциировался у Торда с этим угрюмым ежом. Том осторожно, почти нежно прижал пластырь к подбородку Торда, разглаживая края кончиками пальцев. Его прикосновение было легким, как перышко, но Торд почувствовал его каждой клеточкой кожи. Затем Том взял еще один пластырь и аккуратно заклеил ссадину на скуле Торда, чуть выше того места, где уже наливался синяк. — У тебя руки дрожат, — заметил Торд. Его голос прозвучал тише, чем он рассчитывал, почти шепотом. — Потому что ты меня бесишь, — ответил Том, но его пальцы, прижимающие пластырь к виску Торда, были удивительно бережными. — Даже когда ты сидишь молча, ты меня бесишь. Это у тебя талант. — Значит, я особенный. — Ты невыносимый. Это разные вещи. — А по-моему, одно и то же, — Торд улыбнулся, и его улыбка, лишенная обычной нахальности, была почти теплой. Том закончил с пластырями и отступил на шаг, критически оглядывая свою работу. Торд выглядел так, будто его лицо превратили в абстрактную картину — пластыри крест-накрест, синяки, припухлости. Но где-то под всем этим всё еще прятался тот нахальный парень с карамельными волосами и серыми глазами, полными жизни. — Готово, — сказал Том. — Выглядишь ужасно. Тебе идет. — Спасибо, доктор Риджуэлл, — Торд театрально поклонился, не вставая с кушетки. — Могу я теперь помочь тебе? — Я сам справлюсь. — Да брось, ты мне помог, я помогу тебе. Это честный обмен. Том хотел возразить, но Торд уже взял со стола ватный тампон, смоченный перекисью, и потянулся к его разбитой губе. Том замер. В прикосновении Торда не было той грубости, которую он ожидал. Оно было осторожным, почти робким — словно Торд боялся причинить боль. Он аккуратно промокнул ранку, а затем взял пластырь и так же аккуратно, как до этого делал Том, приклеил его на скулу своего вечного врага. — Ну вот, — произнес Торд, отстраняясь. — Теперь мы оба похожи на героев боевика. Только драка была не эпичной, а дурацкой. — Скажи спасибо, что я тебя не убил, — буркнул Том, но уголок его разбитой губы дернулся в почти-улыбке. — Ты бы не смог, — усмехнулся Торд. — Проверим? — Может, позже. А пока... перемирие? Том посмотрел на него долгим взглядом. В его черных глазах что-то мелькнуло — что-то сложное, противоречивое, чего он сам, возможно, до конца не понимал. Затем он медленно кивнул. — Перемирие. До следующей пары. — До следующей пары, — согласился Торд, и они обменялись рукопожатием — осторожным, неуверенным, но каким-то слишком теплым для двух людей, которые пять минут назад готовы были разорвать друг друга на части. В коридоре за дверью медпункта уже ждали Эдд, Мэтт, Пол и Патрик. Они не подслушивали специально, но тонкая дверь почти не скрывала разговоров. Когда Торд и Том наконец вышли — заклеенные пластырями, помятые, но странно умиротворенные, — Эдд первым нарушил молчание: — Вы закончили? Или нам приготовиться к следующему раунду? — Мы в порядке, — коротко ответил Том, глядя куда-то в пол. — Более чем, — добавил Торд, сверкнув улыбкой, и хлопнул Тома по плечу — осторожно, почти дружески. Патрик облегченно выдохнул. Пол молча закурил прямо в коридоре, хотя это было запрещено. Мэтт наклонился к Эдду и громким шепотом, который услышали все, спросил: — Я правильно понимаю, что они только что подрались, а потом обрабатывали друг другу раны, и теперь говорят, что всё в порядке? — Ты всё правильно понимаешь, Мэтт, — вздохнул Эдд. — У людей всегда так сложно, — задумчиво произнес Мэтт, почесывая заостренное ухо. — У эльфов проще: если ты кого-то ненавидишь, ты просто не разговариваешь с ним триста лет. Без драк и пластырей. Все, включая Тома и Торда, невольно рассмеялись. И в этом смехе растворилось напряжение последнего часа. Они стояли в коридоре — шесть совершенно разных людей, связанных невидимыми нитями обстоятельств, — и в тот момент никто из них не мог представить, что ждет их в будущем. Что школьные драки покажутся детской игрой по сравнению с тем, что грядет. Что Торд и Том однажды окажутся по разные стороны баррикад, и уже никакие пластыри не смогут склеить то, что разбилось между ними. Но это всё было потом. А пока — пока они просто смеялись в коридоре, и Торд украдкой смотрел на Тома, запоминая каждую черту его лица, каждый пластырь, каждую царапину. Запоминая этот момент, сам не зная зачем. Возможно, предчувствуя, что однажды эти воспоминания будут единственным, что у него останется. Торд снова открыл глаза в своей спальне на Базе Красного лидера. За окнами занимался серый рассвет. Он поднял руку — красный металлический протез тускло блеснул в полумраке. На лице, там, где когда-то были пластыри, наклеенные руками Тома, теперь тянулся рваный шрам. А сам Том сидел глубоко под землей, в пустой комнате с единственной кроватью, слепой и сломленный. «Перемирие до следующей пары», — сказал он тогда. Перемирие затянулось на годы. А потом закончилось войной. Торд сел на кровати и уронил голову в ладони — живую и механическую. Он сидел так долго, слушая, как база просыпается вокруг него, как маршируют солдаты, как гудят машины. И где-то в самой глубине его сознания звучал голос из прошлого — тихий, усталый, но не злой: «Ты меня бесишь. Даже когда ты сидишь молча, ты меня бесишь. Это у тебя талант». «Знаю», — мысленно ответил Торд, и это слово было наполнено такой болью, какой он никогда не позволял себе показывать наяву. — «Знаю, Том. Знаю».