Нелепая привязанность

***

Торд стоял в своей личной мастерской, расположенной глубоко в недрах Базы Красного лидера, и смотрел на результат нескольких месяцев кропотливой работы. Перед ним на металлическом столе, среди вороха инструментов, микросхем, проводов и осколков линз, лежали лазерные очки. Они выглядели почти законченными — тонкая, изящная оправа из черного титанового сплава, два небольших проектора по бокам, способных проецировать изображение напрямую на сетчатку, и сложная система сенсоров, которая должна была заменить Тому утраченное зрение. В теории. На практике всё было гораздо сложнее, и Торд знал это лучше, чем кто-либо. Он взял очки в руки и поднес к свету, рассматривая мельчайшие детали. Его красный протез тихо зажужжал, подстраивая хватку под хрупкий предмет. Шрам на лице натянулся, когда он прищурился, проверяя пайку на микросхеме. Где-то в глубине души он понимал горькую иронию происходящего: раньше, когда он только начинал мастерить подобные устройства, у него были совсем другие планы. Совершенно другие. Он усмехнулся своим мыслям. Когда-то давно, еще в университетские годы, идея создания лазерных очков родилась из абсолютно дурацкого, типично тордовского желания. Ему тогда было девятнадцать или двадцать, и его интересовали вещи, которые интересуют большинство парней его возраста: видеоигры, тусовки и, конечно же, девушки. Вернее, не совсем девушки — его больше привлекали нарисованные 2D-тянки из аниме, и он искренне мечтал о том дне, когда сможет смотреть хентай в полном погружении, с эффектом присутствия. Лазерные очки должны были стать его личным порталом в мир, где аниме-девушки выглядели бы как настоящие. Это была глупая, пошлая, совершенно безобидная мечта молодого идиота, который еще не знал, что такое настоящая боль, настоящие потери и настоящая ответственность. А теперь эти же технологии, этот же принцип проецирования изображения он пытался приспособить для того, чтобы вернуть зрение человеку, который когда-то был его врагом. А может, и не только врагом — Торд до сих пор не мог подобрать правильного слова для того, кем был для него Том. Враг, друг, соперник, объект насмешек, причина бессонных ночей — все эти определения были правдивыми и одновременно недостаточными. Он отложил очки и потер уставшие глаза. Последние недели он спал урывками, часа по два-три, и всё свободное время проводил в мастерской. Днем он управлял армией, отдавал приказы, решал стратегические задачи, а ночью становился инженером, пытающимся совершить чудо. Где-то на задворках сознания он понимал, что эксперимент может не сработать. Более того, он может навредить. Он может дать Тому ложную надежду и разрушить ее. Но он ничего не мог с собой поделать — он должен был попробовать. Должен был сделать хоть что-то для человека, который сидел в пустой комнате с единственной кроватью в углу и смотрел в темноту невидящими глазами. Дверь мастерской открылась с тихим шипением пневматического механизма, и на пороге появился Мэтт. Торд обернулся, и на мгновение его сердце пропустило удар — настолько изменился его старый друг за эти годы. Мэтт вошел в мастерскую своей чуть неуклюжей, но уверенной походкой. Он был всё так же высок — выше всех в их старом кругу — но теперь его рост не казался нескладным. Время и война вылепили из него настоящего ученого, и это читалось в каждой детали его облика. Рыжие волосы, когда-то вечно торчащие во все стороны, теперь были аккуратно подстрижены, хотя пара непослушных прядей всё еще падала на лоб. На подбородке пробивалась легкая, ухоженная щетина, придававшая ему мужественный вид, которого так не хватало юному Мэтту с веснушками. Сами веснушки никуда не делись — они всё еще россыпью покрывали его нос и скулы, напоминая о том мальчишке, что когда-то рассуждал о невозможности гололеда в сухую погоду. Но самое заметное изменение касалось его глаз. Вернее, одного глаза. Левый глаз Мэтта остался прежним — голубым, по-эльфийски ярким, обрамленным светлыми ресницами. А вот правый... Правый заменил механический протез — сложное оптическое устройство, вмонтированное прямо в глазницу. Он светился мягким янтарным светом, и в его глубине постоянно что-то двигалось: крошечные линзы подстраивали фокус, сенсоры сканировали пространство, а нейронный интерфейс передавал информацию напрямую в мозг. Этот глаз Мэтт потерял при взрыве во время осады восточного сектора — одного из самых кровопролитных эпизодов войны за город. Он никогда не рассказывал подробностей, но Торд знал, что именно тогда Мэтт едва не погиб, прикрывая отход гражданских из зоны обстрела. Очки в тонкой золотой оправе сидели на носу Мэтта, и за их стеклами его живой глаз смотрел на Торда с тем особым выражением, которое всегда означало: «Я вижу тебя насквозь, Ларссон, и мне не нравится то, что я вижу». — Ты опять не спал, — констатировал Мэтт вместо приветствия. Его голос стал ниже с годами, но сохранил ту особую, чуть заторможенную интонацию, которая когда-то так смешила их компанию. Сейчас она только добавляла веса его словам — Мэтт никогда не говорил быстрее, чем думал, а думал он теперь много и глубоко. — Доброе утро, Мэтт, — отозвался Торд, игнорируя замечание. — Рад тебя видеть. Кофе хочешь? — Кофе — это хорошо, — Мэтт прошел вглубь мастерской и остановился у стола, разглядывая лазерные очки. Его механический глаз тихо зажужжал, подстраивая фокус. — Это для него? Торд не ответил, что само по себе было ответом. Он подошел к кофемашине в углу и налил две чашки. Одну протянул Мэтту, вторую взял себе, хотя пить не стал — просто держал в руках, чувствуя тепло сквозь металл протеза. Молчание затянулось. Мэтт сделал глоток, его живой глаз изучал Торда поверх чашки, а механический в это время сканировал очки, анализируя их конструкцию. — Ты знаешь, что это рискованно, — произнес Мэтт наконец. — Экспериментальная технология. Непроверенный нейронный интерфейс. Если что-то пойдет не так, ты можешь повредить не только зрительный нерв, но и другие участки мозга. Он может потерять не только зрение, которого у него нет, но и способность говорить. Или помнить. Или дышать. — Я знаю, — спокойно ответил Торд. — Поэтому я и работаю над этим уже четыре месяца. Я проверял каждый контакт. Каждую схему. Я проводил симуляции на компьютерной модели мозга, которую ты мне дал. Вероятность успеха — 78 процентов. — А вероятность необратимых повреждений? — Одиннадцать. Мэтт помолчал, потом снял очки и протер стекла краем лабораторного халата, который был надет поверх военной формы. — Одиннадцать процентов — это не ноль, Торд. Ты это понимаешь? Одиннадцать процентов — это почти каждый десятый шанс, что ты сделаешь ему только хуже. — А если я ничего не сделаю, — голос Торда прозвучал глухо, — он так и останется в этой комнате. Слепой. Одинокий. Навсегда. Ты этого хочешь? — Я этого не хочу, — Мэтт покачал головой. — Но и ты этого не хочешь. Ты просто... не можешь смириться. С тем, что случилось. С тем, что он потерял зрение из-за операции, которую ты не смог предотвратить. Ты винишь себя. Торд резко поставил чашку на стол. Фарфор звякнул о металл, и звук эхом разнесся по мастерской. — Я не виню себя, — произнес он сквозь зубы. — Я виню тех, кто проводил операцию. И я с ними разобрался. — Я знаю, — Мэтт кивнул. — Я читал отчеты. Все восемь хирургов и трое ассистентов. Казнены лично тобой. Пол тогда сказал, что ты не спал неделю после этого. Патрик сказал, что ты не ел. И я подумал: «Вот человек, который казнил одиннадцать человек за то, что они сделали с его врагом, а теперь не спит ночами, чтобы вернуть ему зрение». Ты видишь в этом логику? Торд не ответил. Он смотрел на лазерные очки, и в его серых глазах отражался холодный свет мастерской. Логики в этом не было. Было что-то другое — то, что он сам до конца не понимал. То, что жило в нем с университетских времен и отказывалось умирать, сколько бы войн и предательств ни лежало между ним и тем угрюмым парнем в синей толстовке. — Как он? — спросил Торд, меняя тему. — Томас. Ты заходил к нему вчера. Мэтт допил кофе и аккуратно поставил чашку на край стола, подальше от хрупких деталей. — Физически — стабильно, — ответил он тоном врача, докладывающего о пациенте. — Анализы в норме. Питается по расписанию, хотя и без аппетита. Спит много. Слишком много. Патрик считает, что это депрессия, и предлагает назначить антидепрессанты, но я не уверен. Мне кажется, ему просто... скучно. Темно. Одиноко. — Он говорит что-нибудь? — Торд старался, чтобы его голос звучал нейтрально, но Мэтт слышал то, что скрывалось под этой нейтральностью. — Мало. Когда я прихожу, он иногда спрашивает, как там снаружи. Идет ли дождь. Холодно ли. Я рассказываю ему про погоду, про новые разработки в лаборатории, про Эдда... — Мэтт запнулся. — Про Эдда я ему не рассказываю. Не хочу, чтобы он знал, что его друг в розыске. — Он спрашивает про меня? — этот вопрос дался Торду труднее всего. Мэтт посмотрел на него долгим взглядом — живым и механическим одновременно. — Нет. Ни разу. Но это ничего не значит. Том никогда не спрашивал про то, что его действительно волнует. Эта фраза почему-то отозвалась в душе Торда острой болью. Том никогда не спрашивал про то, что его действительно волнует. Так было всегда. Тогда, в университете, он спрашивал: «Почему ты вообще со мной возишься?» — но никогда не спрашивал: «Почему ты уезжаешь в Норвегию?» или «Почему ты написал мне, а не Эдду?». Том всегда прятал свои настоящие вопросы за броней сарказма и безразличия, и Торд только годы спустя научился распознавать, что скрывается за этой броней. Он снова взял в руки лазерные очки и начал проверять соединения, хотя уже проверял их сотню раз. Руки двигались автоматически, а мысли унеслись далеко-далеко — в прошлое, которое он так часто пересматривал в своих снах. ...Это была ночь перед его отъездом в Норвегию. Одна из тех ночей, которые врезаются в память навсегда — не потому, что в них произошло что-то грандиозное, а потому, что они стали точкой невозврата. Торд лежал в своей комнате, окруженный чемоданами и коробками, и смотрел в потолок. На улице шел дождь — мелкий, осенний, барабанящий по стеклу, — и этот звук почему-то казался самым грустным звуком в мире. Он уже разослал сообщения всем. Эдду, Мэтту, Полу, Патрику — всем, с кем он провел эти годы в университете, с кем курил за школой, с кем смеялся и ссорился. Сообщения были разными: кому-то длинные и теплые, кому-то короткие и деловые. Но все они сводились к одному: «Я уезжаю в Норвегию. Отец получил там работу, и я должен быть рядом с ним. Не знаю, вернусь ли. Спасибо за всё». Он помнил, как набирал эти слова, и каждое из них давалось с трудом. Особенно трудно было писать Тому. Он несколько раз начинал и стирал сообщение, не зная, как обратиться. «Привет, Риджуэлл». Нет, слишком холодно. «Том, слушай...». Нет, слишком фамильярно. «Томми, я уезжаю». Нет, Том ненавидит, когда его так называют. В итоге он написал что-то простое и глупое: «Я уезжаю в Норвегию. Надолго. Может, навсегда. Ты, наверное, рад, что наконец-то избавишься от меня». И отправил, не давая себе времени передумать. Ответы пришли быстро. Эдд написал длинное сообщение с пожеланиями удачи и обещанием, что они обязательно увидятся снова. Мэтт написал, что будет скучать, и добавил какой-то нелепый факт про Норвегию. Пол ответил коротко: «Удачи». Патрик — тепло и многословно, с шотландским акцентом даже в тексте. А от Тома ответа не было. Час. Два. Три. Торд лежал в темноте, слушал дождь и обновлял мессенджер каждые пять минут. Он убеждал себя, что это не важно. Что они с Томом даже не друзья — Том сам это говорил сотни раз. «Ты мне не друг, Ларссон». «Мы не друзья». «Зачем ты ведешь себя как мой друг, если ты просто заноза в заднице?». Все эти фразы всплывали в памяти, и каждая из них была как маленькая льдинка в сердце. Он почти заснул, когда телефон наконец завибрировал. Сообщение от Тома. Одно-единственное. И в нем было всего несколько слов: «Я буду скучать. Береги себя, придурок». И всё. Никаких длинных прощаний, никаких обещаний писать или звонить. Просто констатация факта, брошенная с той же угрюмой прямотой, с какой Том делал всё в своей жизни. «Я буду скучать». Три слова, которые перевернули что-то в душе Торда. Он помнил, как перечитывал это сообщение снова и снова, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Он помнил, как хотел ответить что-то важное, что-то, что объяснило бы всё — почему он всегда лез к Тому, почему не мог оставить его в покое, почему тратил часы на споры и стычки, которые ни к чему не вели. Но он не ответил ничего такого. Просто написал: «Спасибо, Томас. Не забывай меня». И отключил телефон, потому что знал: если он продолжит этот разговор, то может передумать уезжать. А он не мог передумать. Отец нуждался в нем. Семья нуждалась в нем. Это было правильное решение — единственное возможное решение. Так он себе говорил. Но он запомнил те три слова. «Я буду скучать». Он пронес их через все годы, пронес через войну и хаос, пронес через всё то, что случилось потом. И сейчас, стоя в мастерской над лазерными очками, он думал о том, что эти слова — единственное, что у него осталось от того Тома. Того угрюмого, язвительного, невозможного Тома, который называл его ублюдком, а потом заклеивал ему раны пластырем с почти нежной бережностью. — Торд? — голос Мэтта вывел его из задумчивости. — Ты меня слышишь? — Да, — он тряхнул головой, возвращаясь в реальность. — Извини. Задумался. — Я говорю: нейронный интерфейс нужно тестировать сначала на добровольцах. На ком-то, у кого зрение в порядке, чтобы понять, не вызывает ли устройство побочных эффектов. Я могу предложить себя. Торд удивленно посмотрел на Мэтта. — У тебя уже есть один механический глаз. Ты хочешь, чтобы я экспериментировал со вторым? — Я хочу, чтобы ты не угробил Тома случайно, — спокойно ответил Мэтт. — Мой мозг уже адаптирован к нейронному интерфейсу благодаря протезу. Я лучший кандидат для тестирования. И, кроме того... — он помолчал, почесывая заостренное ухо — привычка, оставшаяся с детства, — ...я тоже скучаю по нему. По тому Тому. Который огрызался. Который рисовал в своем блокноте. Который спорил с тобой из-за каждой ерунды. Торд молчал. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Протестируем на тебе. Завтра. Сегодня я хочу еще раз проверить калибровку. Мэтт кивнул и направился к выходу, но у двери остановился. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — иногда мне кажется, что всё это — город, война, база — всё это просто... декорации. А настоящая история — это то, что происходит между тобой и Томом. Она началась задолго до всего этого. И, наверное, закончится еще не скоро. Он вышел, и дверь мастерской закрылась с тихим шипением. Торд остался один. Он стоял у стола, глядя на лазерные очки, и в его голове снова и снова звучали те три слова, отправленные много лет назад через ночной мессенджер: «Я буду скучать. Береги себя, придурок». — Я тоже скучал, Томас, — прошептал Торд в пустоту мастерской. — Я тоже скучал.