Убийство Эмили Роуз

      Всем привет, я Мэддисон, и я устала, поэтому пошла в задницу миссис Харрисон и её нарративная терапия. Я с самого утра валяюсь в кровати. Какая-то слабость. Самое мерзкое ощущение. Ночью я пыталась задушить себя подушкой, но не вышло. Самостоятельно не получается так хорошо. Так хочется к Эмили.       Шаги. Снова шаги. В этот раз незнакомые, слишком мягкие и плавные. И что им всем нужно от меня? Сегодня я не в настроении говорить. Дверь открывается, а я не хочу даже поворачивать голову. – Здравствуй, Мэддисон, меня зовут Вирджиния Филиппс. – По голосу понимаю: молодая девушка, практикантка, не очень уверена в себе, волнуется, горит своей работой. Пока ещё горит. Я еле сдерживаю усмешку. Вот же старая жаба Харрисон. Девчонка только пришла и, видимо, очень не понравилась главному шуту, поэтому отправила её ко мне.– Можно я присяду? – Садись на здоровье. – Я всё так же не глядя указываю на свой стол. – Надеюсь, тебе хватит мозгов не трогать то, что не нужно трогать.       Она идёт к столу и отодвигает стул. Так осторожно, словно всё в этой палате может убить её. Я считаю секунды, пока она осматривается и достаёт какие-то свои бумажки. Наверное, очередная дурацкая методика. – Спасибо, что разрешила присесть. – Вирджиния Филиппс улыбается. Мне не обязательно смотреть на неё, чтобы это понимать. Звуки говорят иногда больше, чем картинка. – Как я могу к тебе обращаться? – По фамилии, по имени, по номеру личного дела. Мне плевать. – Я выдыхаю, получше укрываясь пледом, который пахнет духами Эмили. Так спокойнее. – Если начнёшь это дерьмо с установлением контакта – я просто усну. – Ладно. Хорошо, я тебя услышала. Буду звать тебя «ледяная королева». – Она достаточно шумно поднимается и идёт в сторону двери. Уже сбегает? Она только успела меня заинтересовать. – «Ледяная королева»? Тебе что, восемь? – Я открываю глаза, чтобы посмотреть на неё. Вирджиния Филиппс – молодая девушка с хаотичным каре и горящими зелёными глазами. Медицинский халат, простое чёрное платье дополняют балетки, но самое главное в этом всём – серебряное кольцо на безымянном пальце. Она замужем и, видимо, очень счастлива. Серебро вряд ли было выбрано из-за бедности. Это осознанный выбор. – А что такого в том, чтобы быть восьмилетней? – Вирджиния Филиппс имеет наглость взять в руки мой плеер и включить музыку. Наглая и слишком смелая. Такие долго не живут, если у них нет защитника. У неё есть. – Дети и животные – самые слабые создания на планете. Что такого хорошего в том, чтобы быть слабой? – Переворачиваюсь на бок, чтобы видеть её целиком. Почему-то она не боится испачкаться. Садится на пол рядом с моей кроватью, и я отодвигаюсь к стене. – А что в этом плохого? – Теперь уже Вирджиния Филиппс не смотрит на меня. Глупо. Нельзя поворачиваться к хищнику спиной. – Тебе нравится такая музыка? – Нравится. – Я разглядываю корни её волос. Натуральная шатенка. Ухоженные. Блестят и наверняка очень мягкие. Пахнет приятно. Чем-то похожим на смесь цитрусов и мёда. – А мне нравится Lana del Rey. – Она снова улыбается. Это слышно. Вирджиния Филиппс, похоже, совсем не пытается скрывать свои эмоции и играть со мной в дружелюбие. Она не играет. – Серьёзно? Грустные песенки для депрессивных девочек в твоём вкусе? – Я наблюдаю за её реакцией, и ничего. Ни напряжения в плечах. Ни раздражения.Ничего. – А ты слушаешь музыку для подростков, и что? Все имеют право слушать то, что им нравится. – Хватаю ртом воздух от неожиданности. Я, кажется, ошиблась. Думала, она белая и пушистая. Вирджиния Филиппс тоже хищник. Мои глаза хаотично бегают по её рукам. – И сколько вы уже вместе? Два года? Пять? Мужья обычно начинают изменять после года. Говорят, если хочется быть счастливым, нужно жениться на уродливой. Тебе есть что терять. – О да, сейчас она точно сломается. Я не дам ей уйти так просто. Не тому ты показала зубы, Вирджиния Филиппс. – Два года. И я бы не стала выходить за человека, в чьей верности я не уверена. – Вирджиния Филиппс спокойна. Слишком спокойна, и, кажется, ей... скучно? – Да и если изменит, что я теряю? Предателя. Невелика потеря. – А ты уверена в себе. – Челюсть невольно сжимается. Хочется протянуть руку и повыдергивать её волосы, но я не стану. Это слишком низко. – А ты не очень. Лучшая защита – нападение, да, ледяная королева? – Это звучит как насмешка. Ярость накрывает меня. Костяшки белеют. Какая-то Вирджиния Филиппс смеётся надо мной. Надо же.       Она достаёт из кармана одну конфету и протягивает мне. Это слишком по-детски для такого разговора. Но я беру её. Смотрю на обёртку. Она помятая. Наверное, она носила её с собой. Для меня. Я разворачиваю её и кладу в рот. Вкус дешёвого сахара и лимона. Я уже не хочу убивать её. Но я не скажу этого вслух. – Теперь, когда я привлекла и удержала твоё внимание, начнём сначала. Меня зовут Вирджиния Филиппс, и я хочу послушать твою историю. – Молчу, перекатывая конфету во рту. Мерзкий вкус. Но мне нравится. – Мою историю? И что же ты хочешь услышать? Как я выпустила кишки подруге? – Сажусь, опираясь на стену. Не могу понять, кого она мне напоминает. Возможно, ласку. – Это потом, если захочешь. Сначала расскажи мне о своём детстве. – Усмешка расплывается по лицу. Так банально. Я ожидала чего-то лучше. – Серьёзно? Тебе рассказать про мою мамочку-павлина и её истерики или же про папочку-тирана? – Я очень расстроена таким скучным, базовым подходом ко мне. – Максимально серьёзно. Моя мать страдала от хронической депрессии и совсем меня не хотела. А мой отчим говорил мне, что я никчёмная, – Её голос совершенно спокойный, и я замираю. Она смотрит мне прямо в глаза. – Каждый день. С шести до восемнадцати. А потом поняла, что он слаб и боится любой угрозы.       Она замолкает и смотрит на меня. Я не знаю, что сказать. Потому что она сделала то, что никто не делал. Она открылась первой. – И как ты выжила? – вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык. Я не хочу спрашивать. Но во рту всё ещё тот лимонный вкус, и она смотрит на меня так, будто видит что-то за моей спиной. – Я просто перестала ждать, что кто-то меня спасёт, – говорит она, и в её голосе нет той тёплой мягкости, что была раньше. Она звучит как я. – И стала сама себя спасать.       Я смотрю на неё пристально, и мне даже интересно, что же она скажет дальше. – Он тебя трогал? – спрашиваю я. Голос не дрожит. Я не позволяю ему дрожать. Я хочу знать. Хочу посмотреть, как она сломается. Она не ломается. Она просто смотрит на меня и молчит. – Отчим, – Вирджиния так спокойна, что я начинаю задумываться. Она так отстранена или пьёт какие-нибудь транквилизаторы? – Три года. С двенадцати до пятнадцати. Я не отвожу взгляд. Я тоже не ломаюсь. – Мой отец, – говорю я. – С семи до тринадцати.       Она не говорит «мне жаль». Она не говорит «это ужасно». Она просто кивает и смотрит на меня так, будто я не пациентка, а кто-то, кто стоит рядом с ней. На одной линии. – И что ты сделала? – спрашивает она. – Как ты выжила?       Я усмехаюсь. Мне нечего терять. – Я научилась быть холодной. Я поняла, что если я буду чувствовать – он победит. А я не хотела, чтобы он побеждал. Поэтому я перестала чувствовать. Я видела себя словно со стороны. Ощущение, будто я парила где-то под потолком. Странный фильм. – А потом пришла Эмили, – говорит она, и я вздрагиваю. Мне не нравится то, как я реагирую. Хочется закрыться. – И ты снова начала чувствовать.       Я смотрю на неё. Она сидит на полу, прислонившись к моей кровати, и смотрит так, будто знает всё. И я вдруг понимаю: она тоже была такой. – Да, – я сжимаю края дурацкой больничной рубашки и кусаю губы. Знает же сучка, что спросить. – Потом пришла Эмили. И я снова начала чувствовать.       Я замолкаю. Конфета уже растворилась во рту, остался только терпкий привкус лимона и сахара. И я не знаю, что делать с этим привкусом. Так же, как не знаю, что делать с этой девушкой, которая сидит рядом и не боится меня. Гиена рядом с другой гиеной. Хотя нет. Хуже. Это настоящий медоед. Хищник хищников. – И что ты сделала, когда он ушёл? – спрашиваю я, возвращая ей её же вопрос. – Я стала сильнее, – говорит она. – Я выжила. А мать с ним до сих пор. И мы не общаемся.       Она смотрит на меня, и я вижу в её глазах отражение собственной боли. Я хочу отвернуться. Хочу сказать что-то язвительное, чтобы сломать эту тишину. Но я не могу. Потому что она единственная, кто понимает, что значит, когда кто-то входит в твою комнату по ночам. – А я убила Эмили, – говорю я, и голос мой звучит спокойно, как будто я говорю о погоде. – Потому что она меня предала.       Вирджиния молчит. Она смотрит на меня. И в её взгляде нет осуждения. – Предала? И как она это сделала?       Она смотрит на меня. Долго. Так, будто я не человек, а задача, которую она пытается решить. Я чувствую, как её взгляд скользит по моему лицу. Это неприятно. Слишком глубоко. Но я не отвожу глаз. Не позволю ей увидеть, что она задела что-то внутри. Не позволю. – Выбрала не меня. – Мой голос слегка дрожит. Я не встречала таких, как Вирджиния Филиппс. – И как, – её голос становится чуть тише, почти ласковым. Это пугает больше, чем крик. – Помогло тебе это чувство справедливости?       Я сглатываю. Она продолжает, не дожидаясь ответа. – Ты выполнила условия контракта. Она нарушила – ты наказала. Всё честно. Молодец.       Она замолкает. Я смотрю на неё и понимаю, что она только начала. Потому что в уголках её губ появляется лёгкая улыбка. Улыбка, которая понимает всё. Которая знает ответ ещё до того, как я успеваю его придумать. – Она всё равно ушла, – говорит она. – Только теперь – навсегда. Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Холодный ком в груди. Я пытаюсь дышать ровно, но воздух застревает где-то между рёбрами. – И ты осталась одна. – Она произносит это так спокойно, словно констатирует погоду. – С чувством выполненного долга. Я сжимаю зубы. – Скажи, – она наклоняет голову, глядя на меня с любопытством, которое граничит с жестокостью. – Оно согревает тебя ночами?       Я ничего не говорю. Не могу. Потому что я знаю ответ.       Я лежу на спине, смотрю в потолок и чувствую, как кулон остывает у меня на груди. Я провожу пальцами по гладкой поверхности ракушки и не чувствую тепла, которого там больше нет. Потому что последний раз я чувствовала тепло, когда она была жива.Она ушла. И я одна. – Оно согревает тебя ночами? – повторяет она шёпотом, как будто хочет, чтобы я услышала каждое слово, каждый звук, каждый слог. – Или ты снова просто дрожишь и смотришь на дверь, надеясь, что кто-то войдёт, чтобы согреть тебя?       Я чувствую, как она смотрит на меня. Как ждёт ответа, которого у меня нет. Я знаю, что она видит меня насквозь. Знает, что я дрожу по ночам. Что хватаюсь за простыню и смотрю на дверь, надеясь, что Эмили войдёт и скажет, что она пошутила. Что она вернулась. Но дверь никогда не открывается. Только отвратительный скрип приоткрытых створок, когда медсёстры проверяют, жива ли я ещё. – Наверное, – говорю я, и голос звучит чужим. – Ты хорошо разбираешься в людях, Вирджиния Филиппс. – Нет, – её голос мягкий, почти сочувствующий, но слова бьют сильнее, чем удары. – Я просто знаю, как это – пытаться согреться огнём, который сама же задула. И как потом дрожать от холода, когда всё, что у тебя осталось – пепел.       И после этого она уходит. Просто поднимается и уходит. А я лежу и смотрю в потолок. Тошно. Тело бьёт дрожью. Меня словно вспороли и зашили без анестезии. Слёзы катятся по щекам. У меня нет сил держаться больше.