Размен монет.

Это была катастрофа. Нет, не потому, что, — как можно было бы подумать, — Телемах в чем-то напортачил, хоть какая-то вещь прошла по несуществующему плану, нет, совсем не так, просто... Сам Телемах был катастрофой. Бельмом на глазу. Приятным бельмом. Тем, которое хотелось оставить не просто пятнышком на сетчатке, а растянуть, заставить оставить след не только в глазах, но и в голове, призрачной душе пирата. Конечно, нельзя сказать, что у Антиноя она была, однако он способен ценить красоту. А его мерки красоты порой были странны. — Эй, чего плетешься? — пытается шатен придать своему голосу какое-либо недовольство, но мужчина знает, что его нет. Телемах наверняка увлечен пиратом не меньше. Грязным, мерзким и подлым пиратом. И эта падаль всего человечества в курсе. Антиной никогда не "выращивал" в себе интуицию, владел по воле судьбы со своего сказочного детства, и потому знал: их тянет друг к другу. Как вино и бокал, как зелёная, свежая виноградинка и капля воды на ней. — Высматриваю удачные позиции, — совсем отвлечённо, да и не сразу отвечает темнокожий. Не пытается скрыть, что врёт: смотрит-то он прямо на спину Телемаха. Телемаха, который даже не задался сомнениями о подрыве склада на флоте ради корабля. Интересно, это он так наплевательски относится к службе или цель куда важнее? Антиной хотел, чтобы это оказалось последнее. Ему хотелось видеть рядом с собой кого-то с характером. Разумеется, не крепче собственного, но того, кто из себя что-то представляет. Видеть рядом, осязать. — И как? Высмотрел в моей спине? — Прости, твоя спина куда увлекательнее и живописнее. Антиной не понимал, почему при этих словах юноша съежился. Нет, не в отвращении, а какой-то боли. Не прошедшей. Той, что зудит после швов, вырываясь гноем. Та, которая не прошла ещё время или болезненное прижигание. Мужчина узнает об этом. Обязательно узнает. Потому что это Телемах. Потому что он без внешних сомнений согласился пойти следом. Не из преданности, но из целеустремленности. — А дамам ты те же комплименты говорил? — не ревнует, а пытается перевести тему шатен. Это очевидно. У ревности иной оттенок речи. — Дамам часто хватает моего личика. — Очень странные у них вкусы. — Они ценят искусство. — Смотря, что считать искусством, — глухо фыркает юноша, вместе с былым пленником становясь за выстроенной пирамидой из коробок. — Мы пришли. Вглядывайся. Антиной закатывает глаза в деланной, — нет, он всегда такой, подобно черному коту. — лени, однако с блестками любопыства осматривает. Склад тканей. Платья для леди и джентльменов с их жирной задницей. Ну или тощей. Всё равно мерзость. Однако, подходяще. Почти. — Где у вас маслом торгуют? — Пара метров отсюда, направо, — говорит Телемах, и дальше, почти нежно, мечтательно будто. — Мама часто готовила именно на нем. — и тут же осекается, явно в стыде. Проболтался. Не хотел казаться живым человеком. Сам Антиной, впрочем, о собственной тоже мог сказать несколько ласковых. Во всех смыслах. — Придется твоей маме временно перестать на нем готовить, — и реагирует на откровение, и отшучивается без уничижений Антиной. Поворачивается к юноше. — Твоя задача: добыть три, нет, четыре... М-м... Давай, всё-таки-и-и... Шесть. Да. Шесть банок масла. Потом пролезаешь внутрь, и дальше я разберусь. — Погоди, что значит, что разберёшься? Что мы конкретно будем делать? — Ну мне откуда знать? — мужчина едва подавляет закат глаз. Отчитываться даже перед собой он абсолютно не желал, совершенно нет. — Просто сделай, о чем прошу. — Хочешь вызывать пожар, чтобы на него сбежались люди, а мы под шум прошмыгнули к «нашей дряхлой кучке дерьма коровы» или, переводя на человеческий, к кораблю флотилии? Сообразительный. Да, точно. Антиною это нравится. — Именно, — даже не пытается скрывать мужчина. К чему? Если в этой «команде» за «хаос» придется отвечать темнокожему, то кто-то должен быть «порядком». Пусть Телемах запомнит пирата таким, а не жестоким капитаном Великой «Артемиды». — Если мы побежим вдвоем, то это займет много времени. Корабль, конечно, готов, однако... Мужчина вовремя перехватывает чужую мысль. — Однако нужно время, которое нам нельзя терять, правильно? — не совсем покорный, но кивок со стороны собеседника. — И ты хочешь предложить, чтобы один из нас уже сейчас побежал в западню на него, возился, пока второй поджигает? — вновь кивок. И уже по глазам былого стража было ясно, что он не позволит Антиною улизнуть самому к судну. Оно и ясно, вполне мудро. Темнокожий бы сам себе не поверил. Да и не верит особо. Отправить Телемаха? О, нет. Не хочется. Это не доверие, нет, мужчина ясно видел: он нужен этому юнцу, он не обманет, но уповать на кого-то помимо себя, — хотя, нудное напоминание, себе он тоже не верит, — или судьбы было неприятно. Возможно, но неприятно. С другой стороны... Антиной в любом случае справится. И в, и вне компании юноши. Тревоги бессмысленны. А бессмыслица хороша лишь тогда, когда успокаивает. — Я могу тебе поручить корабль, на котором нам ещё о-о-очень долго сношаться? — на всякий интересуется темнокожий, в вопросе жестом сцепляя указательный и средний палец на двух руках. Телемаха это непроизвольное движение рук даже позабавило. Вон, видно, как уголки губ задрожали его, точно-точно позабавило. — Нет, я его утоплю сразу, как взойду на палубу, — пытается шутить шатен. Хорошо, пусть так. — Отлично. Сделай это как можно громче, чтобы на наш позор глядело как можно больше идиотов. Давай, пошел. Ладонями подмахивая собеседнику, подразумевая недвусмысленное: "Вали с глаз моих", сам пират уже развернулся. Кажется, сколько-то там пройти, потом направо, да? *** Интересно, как там этот... А кто он? На кого похож Телемах? Пусть собой пока останется. Мышцы пирата уповали, разминаясь в грациозном, — как это только может делать взрослый и объемный мужчина. — беге. Тихом, но твердом. Уверенном, шустром. Антиной умел быть оболтусом, разболтаем, каким был в кузне отца, и умел быть хитроумным, складным, тихим, каким был в комнате матери. Физическая нагрузка была приятной, но лишь в желании покрасоваться. Смотрите, как красив, любуйтесь, наслаждайтесь, но не подходите, нет — этого вы не можете. Нужно добраться быстро. Так на кого, всё-таки, похож Телемах?... Шум за спиной, крики, чьи-то вопли, — видимо, владельцев, — звучали приятной мелодией. Но, главное: не было видно идиотов в обтягивающих и белых легинсах. Точно, моряков. Мо-ря-ков. Звучит ужасно. — Эй, а где потопленное судно? — почти в задорном, низком смехе интересуется Антиной, когда с некой гордостью видит бегающего Телемаха по палубе. Последний, кажется, был рад не меньше. Вон, как заулыбался. — А это второе, на которое я взошел. Первое было утрачено моей удачей, — подмигивает в своей речи былой страж. Играется. Забавный. — Якорь поднимай, умник, — мужчина в пару рывков забирается через дощечку на временный корабль. Не дом. Временная необходимость. Телемах слушается, и Антиной проверяет паруса. Неприятные минуты, пока приходится находиться в шумной пристани городка, ещё и под дым костра. А после ощущение экстаза под кожей на кончиках пальцев, когда ими Антиной касается штурвала. Чужого, вылизанного, но штурвала. Он вновь капитан. Вновь имеет власть, хотя бы над собой. — Куда мы? Почему-то, «мы» не напрягало. Может, пирату плевать, а может и он так быстро смирился. Телемах тоже выглядел счастливым. Да, темнокожий узнает этот блеск в глазах. И видит импульсы в мышцах юноши сорваться с места, начать бегать по этой тарантайке государственной, вдыхая свободу. Ничего, скоро сорвется. Нельзя вечно быть тем, кем хочется, а не кем можется. — Нам нужен «Ромме». — «Ромме»? — лицо юноши сразу же кривится в непонимании. Антиной же улыбкой, почти гордой, на того глядит, слабо поворачивая колесо штурвала. — Немного истории, — о, пират явно любил говорить, особенно, когда его слушали. И Телемах слушал. Не хватает щенячьего восторга в очках. — Когда-то, ещё давно, одна группа беглецов от налогов Ост-Индской компании нашла этот райский уголок: на картах не числится, жалкие государственные силы ещё не полезли к нам. Самое идеальное место для того, чтобы развернуть свой бизнес пивнухи, борделей, и прочих радостей. В общем, считай, после этого места каждый становится либо пиратом, либо кем-то другим. Антиной, конечно, врёт. «Морская кровь», по его скромному мнению, определяется с рождения. — А почему «Ромме»? — всё-таки уточняет юноша. — Потому что порядочные люди всегда пьют до беспамятства, а когда мужик в зю-зю, но ещё не отрубился, у него заплетается язык, и «Ромма мне!», — темнокожий спародтровал интонацию и громкость так, что собеседник даже улыбнулся шире. — превращается в вялое «Ромме». — А ты его любишь? Ром. Ну, раз поболтать о ерунде, значит, поболтать о ерунде. — Не могу сказать, что люблю, — пожимает плечами мужчина в лёгкой задумчивости. — Он иногда мне нравится, но... Я люблю другое. Напиток не представляет собой ничего красивого. — Падок на золото? — Не путай золото и красоту, — поправляет его Антиной. Пусть не заблуждается, и, раз о том зашла речь, мужчине тоже будет любопытна одна деталь. — Когда я сказал про твою спину, ты скрючил лицо, — не забыл ведь, ни в коем случае. — почему? Родимое пятно? Врождённое уродство? Телемах явно метался в своих мыслях. Ни он, ни капитан не заметили, как юноша уже ошивался рядом, спиной опираясь на перила, запрокидывая голову. Размышляет. Размышляет, и, всё-таки, говорит. — В нашем лицее с детства были жестокие наказания, — чуть задумчиво, почти обиженно на мир. Теперь слушал Антиной. — За любую оплошность. А я был упрямым. И уже тогда знал про то, что мой отец был великим. Как раз за то, что я продолжал в это верить я еженедельно получал. — Ты ходил по этой учебке с воплями «Мой отец — Одиссей!"? — Мой классный руководитель каждую неделю спрашивал: "кто твоей отец?". Я должен был сказать: "наш государь и корона", — Телемах делает тяжёлую паузу, качая головой. — Я не говорил. Конечно. Конечно, он не говорил. Антиной не ощущал жалости. Возможно, уважение. За упрямство. И странную горечь. Горечь, потому что сам мужчина бы врал сколько угодно ради своей шкуры, а тупоголовые учителя его мало беспокоили. Однако этот шатен был иным. Люди в принципе разные. — Хочешь, украдем тебе револьвер, а ты прострелишь ему его маленькие и сморщенные яички? — мужчина знал, что ближе не подпустят, что не покажут следы от плети жестокой, но всегда помнил: юмор — дорога к счастью. — Фу! — сразу в легком смехе отзывается Телемах на чужие описание. Это Антиной даже не разгонялся. Даже не начинал, не-а. — Уж избавь, я не так жесток. — Зря, — вздыхает капитан. Маршрут до «Ромми» он помнил замечательно, так что и компас не был нужен. — Но ты поймёшь это позднее. — Как? Через чужую жестокость? — Нет, через лишения. — Я уже лишился. — Чего? Красоты своей спины? Поверь, внешнее — далеко не всегда потеря. — Своего отца! — невольно, явно невольно вспыляет юноша. — У тебя его и не было, — резко, но четко, тихо говорит Антиной. Он не подбирает слова, не подбирает интонацию. Он говорит то, что считает нужным. Потому что нет нужды врать, потому что нет угрозы своей шкуре. — Был! — Когда тебе был всего год. — Но он был! За своей спиной пират понимает, что собеседник вот-вот сорвётся с обыкновенно влажных очей на слезы. И потому не поворачивается: у Телемаха должна быть возможность решить, как он хочет поступить со своими эмоциями. — Одиссею пришлось потерять слишком много, прежде чем он научится жестокости, — со спокойствием продолжает Антиной через какие-то секунды. — Он долго сопротивлялся. Сначала больше половины всей команды, потом мать, доверие к товарищам, друга. Поразительно: стоило ему впустить жестокость в своё сердце, так и потерь стало меньше. — Поэтому ты такой же? — то ли любопыство, то ли неясная злость на самого мужчину. Антиной ещё не понял. — Жестокий, как рассказывают. — Я жестокий, потому что я это выбрал, — темные очи пирата устремляются в успокаивающий горизонт. — Меня никто не вынуждал. Я видел чужой опыт, и принимал решения, не желая его повторить. — Ты убивал людей. — Королевская армия тоже их убивает. Закон их убивает. — Ты это делаешь с жестокостью. — Солдаты в поле боя не лучше. — Хочешь показаться святым? — Хочу, чтобы ты перестал думать, будто я ангел-спаситель и весь из себя великодушный. То, что я добр с тобой — исключительно мой выбор, а не твоя заслуга, — мужчина начинал злиться. Щитиниться, кожей становиться твёрже, душой шипеть. Несправедливо. Несправедливо то, что о нем строят ложные представления, что опираются на чужие суждения. С другой стороны, никто ему и не обещал, что жизнь будет справедливой. Раздраженный выдох срывается без внимания хозяина. — Я всё ещё мерзкий и гадкий разбойник. Если потребуется — перережу и твою глотку одним мгновением. — О, очень страшно, — сарказм, но мужчина знал: в чужих очках за плечом плескался почти страх. — Вот и держи этот страх в себе, — грубым, ранее не слышимым с юношей голосом молвит Антиной. Почти приказом молвит. — Пока не перестанешь видеть себе равного. — Быть таким, как ты? — Понять, что можешь быть неподалёку, при желании. — Избавь. — Швабру в руки и вперёд. — Что? — выпаливает Телемах. Не ожидал. Очевидно. — Я здесь капитан, забыл? А тебе пора последить за порядком. И подумать о своем поведении. Ты ведь наслышан, что происходит с командой за напоминание. О, Телемах наслышан, явно наслышан. Однако, пусть юноша и выглядел забавно со шваброй в руках и ведром у ног, всё-таки, курс был выбран. Земля вечной попойки и безнравственности — «Ромми» с, конечно же, "восторгом" выжидает этих двоих.