Размен монет.

Смех одного рыжего урода был ярким, звенящим, почти слащавым. Даже те, кто не знал этого игромана третьим чудом света, оборачивались на него, увлекаясь очами хотя бы на пару мгновений. Что уж говорить про Антиноя, уши которого были готовы кровоточить от подобных звуков. Надоедливых, назойливых, и всё-таки, в некоторой степени, родных и понятных. Эта длинноволосая, рыжая пиявка умела вымораживать одним своим внешним видом. — Наивно полагаешь, будто я тебе что-то должен? Слушай, мужик, рассла-а-абься, ладно? В мире полно рыжих, ты меня с кем-то спутал, — даже голос тот. В общем шуме едва различимый, однако стоит прислушаться, и ты улавливаешь шакальи ноты. Не-а, не лисьи. Шакальи. Каким бы изысканным не пытался казаться этот плут, он оставался именно шакалом. Порой и петухом, как говорил Антиной своему стражу. — Это он, да? — с неясной, не читаемой эмоцией интересуется Телемах, вскидыванием подбородка указывая на столик, за которым и бедокурил горе-товарищ. Это всегда так. Не многие с первой попытки могут определить своё отношение к этому хвастуну. — Да, — кивает пират, выглядя сосредоточенно. Надо же, хоть за какое-то время. Мужчина осматривал людей вокруг стола. Есть ли среди них былые подчинённые? Кого на этот раз в плотские утехи захочет увести друг? Кто — минутный собутыльник, а кто — коллектор, желающий забрать долг? — Слушай, мужик, я забираю золото, а не отдаю, смекаешь? — нахальная усмешка, чуть уходящая вбок. Слишком редко шакал получал по своей слащавой морде. — А что, так подробны описания о нем, раз ты сразу узнал его? — чуть склонясь к чужому уху, Антиной даже не пытается придать себе какой-то напускной шутливости. — Ты бы иного не взял к себе в товарищи, — пожимает плечами сын Одиссея, перенимая сосредоточенность собеседника, тем же образом изучая баламута. — Это оскорбление или похвала моего вкуса? — Это факт, не берусь судить, — и пусть в словах юноши прослеживалась попытка подстегнуть темнокожего за его прошлые реплики, всё-таки создавалось впечатление, будто хоть что-то из сказанного он принял к сведению. Вот это уже славно. — Стой рядом, но постарайся отмолчаться. Потом побеседуешь с ним, — то ли просит в предупреждении, то ли приказывает мужчина шатену, несколько задумчиво вздыхая. — и держись рядом. Прячь карманы. Ни слова о происхождении. Нельзя сказать, что с другом было трудно договариваться. Совсем нет, дело скорее в его чрезмерном любопытстве и отсутствии всякого утаивания чужих "таин". Телемах не был тайной, однако разговор о нем хотелось бы отложить. — Эв, ты как всегда разводишь людей? Банальщина, — с якобы скучающим тоном речи подходит Антиной, становясь перед круглым столом, предварительно расступив перед собой зевающих наблюдателей. Спутник находится рядом, стоя частью тела за плечом пирата, но не прячась. Держит дистанцию. Молодец. Наверняка своими голубыми очами сейчас куда внимательнее изучает главную трагедию всех коллекторов и банков. Глаза же Эвримаха тут же принимают азартный блеск. Тот, после которого, обычно, следует какая-то неприятность. Он любимчик судьбы, но иные вокруг него страдают. — Надо же, Антиной! — напыщенная торжественность. Он и капли не удивлен: знает, что темнокожий абсолютно всегда выбирается. Вскидывает ладонями. И даже так, в гадких зрачках читается некая радость. Не облегчение, нет, но явно восторг от вида товарища. — Сколько лет, сколько зим! — Визжишь, как свинья, — на лице темнокожего даже не появляется улыбка. Спокойствие, лживая хмурость переносицы. Показать эмоции в людном месте перед Эвримахом себе дороже. — заканчивай. Есть дело. — Пф-ф, всё как всегда, — рыжеволосый вздыхает с тягостью, качая головой. Почему-то, не хотелось, чтобы Телемах видел товарища именно таким. Склизким, мерзким, отталкивающим. Хотелось, чтобы шатен имел более четкое, правдивое представление о том, какие люди окружают капитана вблизи. Разумеется, чем меньше о тебе знают правды, тем лучше, однако... Однако Антиной желал иного. — Павлин, — шепотом молвит темнокожий, склонившись к чужому уху. Замечает, как интерес от таких взаимодействий загорается в зрачках игромана, но у Эвримаха хватит мозгов спросить об этом позднее. — Определённо, — отзывается тут же. Смотрит не с отвращением, скорее всем видом передавая: "Серьезно? Этот?" — Э-эй, какие секреты мы держим? — чуть певуче молвит Эвримах, и сейчас он совсем не помогает. Вообще нет. Умеет же быть серьезным, умеет же не строить из себя шута общества, так почему именно сейчас? Даже пьяным себя контролируем. — Антиной, познакомь нас со своим другом, окажи всем милость. На него поворачиваются пьяницы, наблюдатели. Хорошая попытка, Эв, однако Антиной не был бы собой, не умей он игнорировать подобные провокации. — Чести не совсем достойны, — пожимает плечами, ощущая, как за его спиной напрягается шатен. Только бы он молчал. — Пожалуй, я предпоч.. Он не успел договорить. — Телемах, сын Одиссея. Блядство. А с какой гордостью, с каким внутренним восторгом это произносил шатен, высокомерно приподняв подбородок. Идиот. Антиной забирает все свои мысли о чужой сообразительности. Абсолютный идиот. Гордый, импульсивный, просто глупый. Глупейший из всех. Разумеется, было достаточно пары секунд, чтобы слышащие моментально выразили заинтересованность юнцом в протяжных "о-о-о", "у-у-у", и прочих протянутых гласных, не имеющих чего-то общего со сформированной речью. Темнокожий закатывает глаза. Наконец-то. Характерно, с цоканьем и недовольством. Сейчас смотреть на тупорылую морду Эвримаха не хотелось. Наверняка этот рыжий черт уже облизывается, предвкушая нечто любопытное для себя. — Надо же? Сынишка Одиссея в самом деле? — в репликах Эвримаха слышится подстегивающая нотка, и почему-то капитан был уверен, что Телемах сейчас не пожелает сдержаться. Гордый идиот. — Именно, в самом деле, — легко соглашается. Придурок без мозгов. — Поэтому, будь добр, отвлекись от св.. И Антиной начинает ясно понимать: пора это заканчивать. Раздражённо укладывает ладонь на уста младшего, — за что, кстати, моментально ощутил на ней зубы, — не позволяя закончить какую-нибудь бездарную речь, прижимая руку. Разумеется, в голубых очах начинает плескаться возмущение и злоба, он тут же пытается выбраться, толкаясь, однако свой взгляд капитан фокусирует на рыжем товарище. Ох уж эти черти в его зрачках. — Поднимай зад. Уходим. К счастью, товарищ даже не попытался мешать. В отличие от шатена, что пытался вырваться. О, конечно, его прекрасную гордость задели. — Господа, попутный ветер обеспечит нашу новую встречу, — Эвримах подмигивает кому-то из тех, кто является коллектором по его душу, демонстративно поднимаясь, отряхивая штаны, перепрыгивая через круглый стол. Теперь, держа Телемаха за шею, темнокожий стремительно покидает помещение, то обходя, то протискиваясь через толпы пьяных тел. Рыжий идиот следует за ними. Полноценно расслышать ругань юнца удается, только выйдя на улицу. Морской воздух бьёт в лицо, успокаивая, охлаждая, будто сама природа пытается донести: "спокойнее, капитан, спокойнее". В жизни Антиноя было мало контроля, однако более всего раздражало, когда этот самый контроль не соблюдался. Он баловник судьбы, баламут, однако это лишь часть. Часть, которая не отмененяет жестокого капитана. Человека с властью. И пренебрегать ей вовсе не хотелось. — Кто дал тебе команду "рассказать о своем происхождении"? — задаёт вопрос мужчина, наконец-то поворачиваясь на юнца. Загнанный. Злой. Замечательно. Пусть запоминает на себе унижение ругани при всех, затыкание рта. С гордостью лишь такая борьба. — Да ты издеваешься? — молодой почти шипит. Ладонь, по-прежнему покоившаяся на шее его, ощущает яркий гул сердца. Закричит. Прямо сейчас. — Я тебе не псина, чтобы ждать слова! С какого черта я должен тебя слушать?! Капитанишко хренов! Была возможность, что мужчина успокоится быстро. Что маленький урок не выйдет за рамки словесности. И что, господи, не придется этим заниматься на улице, когда Эвримах стоит в метре. Оскорблять Антиноя мог лишь один человек — он сам. В мыслях. Потаенно. Сокрыто от других. Не этот юнец, возомнивший себя вершителем морали и судеб. Мужчина предпочитал бой саблей, однако и в рукопашном ему едва кто-то был ровней. Костяшки приятно горят после того, как ударили по щеке Телемаха. Темнокожий дышит размеренно, глубоко, однако с яростью в очах. На лице же шатена промелькнула не то боль, не то разочарование. Да, разочарование. Болезненное, которое изворачивает душу. Именно о нем и говорил пират. Предупреждал. Не строй лишних надежд. Не верь тому образу, который создал в собственной голове относительно других. Потому что Антиной мог быть приятным, любезным, смешным и понимающим, а мог требовать безмолвного подчинения, выпускать наружу содержимое чужого живота при лишнем съеденном куске хлеба, выжигать пальцы подчинённого в раскаленных углях при попытке забрать себе больше. Это были его грани. Их не две. Неимоверное количество. Как и в любом другом человеке. Антиной был разным. И проблема Телемаха явно в том, что он вообразил, будто приятное отношение отрицает возможность проявления холода и стойкости. — Сейчас ты будешь молчать, — диктует линию поведения мужчина, и когда видит, что у юнца набирается воздух в лёгкие, раскрываются уста, с надеждой сказать пару ласковых, капитан без лишнего сочувствия бьёт по чужому животу, вынуждая болезненно кряхтеть и согнуться. На пальцах мужчины были кольца. Ещё больнее. Чтобы чужое эго не сожрало, его необходимо подавить своим. — Умница, — в откровенном сарказме говорит Антиной. У него есть спокойная минута, прежде чем мышцы чужого торса смогут выйти из состояния напряжения, и позволить владельцу произнести хоть что-то. Нерабочей, ещё не ударившей ладонью, мужчина вплетается в локоны Телемаха на макушке. Болезненное стягивает, единственный раз властно дёргает, вынуждая прошипеть, а после обращает взгляд на себя. Взгляд, полный ярости и боли. Не только физической. Что-то у самого в грудной клетке болезненно щелкнуло. — Ты слушаешься меня. Выполняешь то, что я тебе говорю. Не смеешь своим гадким ртом меня оскорблять. Несправедливость в глазах Телемаха слишком сильно бьют по самому темнокожему. Разумеется, капитан оставляет своё лицо не шибко читаемым, не позволяет мышцам дрогнуть в лёгком... В чем? Жалости? Сочувствии? Безусловно, молодого нужно обучить правильному тону и речи, это не обсуждается, однако... В районе ключиц слишком саднило горечью. Антиной не попросит прощения. Он не жалеет о том, как выбирает себя вести, потому что минуту назад его решение казалось единственно верным. Но, почему-то, не хотелось, чтобы Телемах видел в нем теперь исключительно дурного. Глупости. Какое это имеет значение? Однако мужчина начинает объяснять. То, чего ранее почти не происходило. Пора учиться чему-то новому, а не бездумно подавлять чужую волю собственной. — Мне было плевать, пока ты не раскрыл свой рот. Рассказать другим о том, что ты сын чудесного Одиссея — вот настоящая ошибка. И не столько это, сколько твоя импульсивность. Сейчас неизвестно, чем это обернется. Ты повел себя неосторожно. Минута проходит, и юноша наконец кряхтит. Злится. Это лучше, чем былая боль его взгляда. — И поэтому ты.. — Нет, — прерывает чужой вопрос капитан. — потому что ты зашёл дальше, чем стоило. Я не терплю оскорблений. Требую уважения. Антиной не говорит прямо, однако всем своим видом демонстрирует: "этого бы не было, держи ты себя в руках". Быть может, вместо желаемого уважения в груди у юнца появится ощущение страха. Но трусам нет места в море. Оно многогранно не менее, чем любой другой капитан, пират, житель, кузнец этого мира. — Идём, — мрачным грузом звучат следующие реплики капитана. Когда он мягче, но крепко держит за плечо Телемаха, ведёт за собой, а молчаливый, наблюдающий товарищ следует сбоку. — Эв, соберёшь команду к рассвету. — Легче лёгкого, — никакая "смазливость" не уходит с уст рыжего, но и былая показушность испарилась. Совсем скоро встанет солнце, следовательно, многих бездарных пьяниц уже тянет в сон. Постепенно затихает. — После того, как другие поняли о нашем "сокровище", потянутся слишком многие, — рассуждает вслух он. Более тактично и дипломатично демонстрирует рядом шагающему Телемаху, что его выступление им совсем не помогло. — Даже те, кто могут помешать. — Знаю, — с утомленным вздохом отзывается Антиной. Однако усталость не от шага его сковала. Это правильно: Телемах, ныне подчинённый темнокожего, после наказания должен был ходить во мраке мыслей. И это убивало. Ладно, преувеличенно, но стойкое ощущение дискомфорта явно доставляло. — Собирай тех, кто до того со мной был в царстве Эриды. — То есть, полтора землекопа? Прости, остальные сгинули, — выгибает аккуратную бровь "Великий дипломат". — Их в первую очередь. В остальную — тех, кто был ещё где-то. — Понял, — скучающий выдох. — могу по своему усмотрению принимать и других? — Можешь, — предупреждая чужие вопросы, Антиной продолжает. — Говори, что основная цель — вернуть «Артемиду» с её богатствами. — А про сынишку Одиссея мне что говорить? — Телемах, — выплёвывает юноша. Это уже больше походит на правильную стратегию. Перед рыжим гадом стоило себя отстаивать. Не перед пьяными дегенеративными существами в пивнушной. — Да, точно, — кивает Эвримах. Спорить не будет. Ума достаточно. Между делом, скромная компания всё больше приближалась к украшенному ранее кораблю. — Упоминай, что он с нами, но конкретной цели не называй. Товарищ только кивает. Кивает, видит временный корабль, и следует исполнять сказанное. Антиной даже не следит, по каким улочкам ходит Эвримах. Главное, чтобы задача была исполнена. — Пройдем, — наконец, обращается к слегка побитому мужчина. Поднимается по деревянному спуску вместе с юношей. Одно единственное слово означало попытку завязать диалог. Потому что видел: молодому определенно есть, что сказать и спросить. Луна, что скоро сменится солнцем, была совсем красива. На палубе спокойно. Но не в грудных клетках связанных судьбой. След от зубов на ладони был напоминанием: Телемах может пытаться дать отпор, и сейчас придется с ним разговаривать.