Размен монет.

Луна красиво отражалась в морской глади. Иногда Антиной любил ей наслаждаться, следить за тем, как её контуры совсем слабо вздрагивают под мелкими волнами. Это напоминало о спокойствии. О том, которое сейчас свинцом разливалось. Капитан не любил, совсем не любил говорить о своих действиях. Особенно в контексте, изначально подразумевающий его неправоту. Однако мужчина верил в свою правду. Точнее, придерживался. Ему никогда не приходилось размышлять о том, кому он мог причинить боль своими действиями. Разумеется, это же такой бред. Главное — цель, и без разницы, какими средствами. Подобное осознание всегда разливалось неким бальзамом, затычкой в бочке, полной вопросов. — Ну и? — Антиной подает свой голос первым. Своеобразная уступка рядом стоящему. Хотя, глупость, разве это можно считать соревнованием? — Мне не о чем с тобой говорить, — бурчит Телемах, стоя чуть поодаль, смотря за горизонт. Темные глаза капитана мимолётно исследуют его лицо, цепляется за ссадины, им же оставленные. Похож на обиженного ребенка, может, на сломленного мечтателя; впрочем, одно и то же. Темнокожий тяжело вздыхает. Опускает голову, ладонью вплетается в жёсткие косы, массируя корни у них. И почему только казалось, будто важно вывести ближнего на диалог? Не нужно изменять себе и своим принципам, однако неужели хоть что-то из установок Антиноя противоречило разговору? В какой момент это начинает обретать смысл? Лишь ощущение, что сокровище, заинтересовавшее его, может ускользнуть? Страх — это о потере, а мужчина не может позволить себе его ощутить. — Представь, что говоришь с Эвримахом, — вероятно, абсурдно, но из детства тянулись слова матери: «а ты скажи мне то, что хотел бы в полной мере передать отцу». — Серьезно? — юноша пшикает лёгким пучком смеха, слабо вздрогнув плечами. — Более чем. Вероятно, это могла быть последняя попытка пирата исправить что-либо, если бы младший отнёсся с дальнейшим безразличием. Но Телемах этого не сделал. Он повернулся, глядя со скептицизмом: явно старался понять, смеется ли над ним старший. К сожалению, правда была иной. — Я бы спросил, почему ты такой пришибленный, — раздается из уст Телемаха. Мужчина вскидывает брови, испуская тихий смешок. — Я-то? — интонация забавы вынуждает юнца пытаться тщетно скрыть улыбку. Всё-таки, ему тоже потешно. Мог ли предстоящий диалог привести к чему-то важному, значимому? Сколько у них времени? Сколько Эвримах будет сношаться в поисках людей? Почему-то вдруг захотелось, чтобы весь мир не мешал "им". Странная магия уединения после конфликта в крайней степени влияла на капитана. — Сомневаюсь, что твой.. товарищ бы ответил так, — в совсем легком озорстве Телемах вскидывает брови, как бы намекая на частичную серьезность заданного вопроса. Правила игры приняты, значит? — Ну, он бы тебе рассказал историю о том, как я в детстве упал с мачты, — пожимает беззаботно плечами мужчина, разворачиваясь корпусом к шатену. К своему сокровищу. — но я сомневаюсь, что тебя устроит такой вариант. — Именно. Я больше про... Не знаю, какое-то странное отношение к воле случая. Ты ведь содрал у Эриды этот злосчастный компас, верно? Как пришел к этому решению? — Да я и не приходил, оно само как-то получилось, — задумывается совсем ненадолго, позволяя зрачками обрести глубокий оттенок. — у меня вся жизнь сама как-то и складывается. — Так сложилась, что ты ограбил богиню, пират, капитан похищенной «Артемиды»? — А ещё мне задаёт вопросы недавний страж, да, именно так, — мужчину такое сочетание даже несколько забавило. — Неужели ты правда так сильно избегаешь смысла в своих действиях? — юноша немного наклоняет голову, чтобы лучше разглядеть выражение лица пирата. И Антиной понимает, что не сможет ответить от своего лица. Это слишком сокровенное, слишком глубокое. Он сам никогда о том не размышлял, а теперь вдруг так выпалить то, что сам не осознает? Трудно. — Он бы сказал, что я, — небольшая пауза для погружения в размышления, — не хочу задумываться о том, что может не иметь смысла и исчезнуть, — и это было откровение не только перед Телемахом, а перед собой и в том числе. И ведь правда. Сколько себя помнил Антиной, после ухода из горящего родительского дома он больше не задумывался. Не искал опоры, не полагался на что-то "достоверное". Даже на себя не смел полагаться. Дальше размышлять совсем не хотелось. Хоть бы Телемах поскорее задал следующий вопрос, хоть бы не заставил думать. Ощущал ли мужчина боль от былых утрат? Давно нет. И жертвой обстоятельств себя не считал. В его жизни из трагичного только поступки по отношению к другим. Он сам выбрал оказаться таким. — Боишься, что если обретёшь, то обязательно потеряешь? Сообразительный. В этот раз, к сожалению. — Все мы когда-нибудь потеряем всё, — мужчина старается звучать безразлично. — когда умрем, к примеру. Мы же все умрем, так? Слишком нервный. Успокойся. Дыши глубже и спокойнее. — Мне не нравится, что ты хочешь разглядеть во мне что-то «хныкающее», — внезапно произносит капитан, глухо фыркая. Ему это и впрямь не приносило ничего, кроме дискомфорта, однако сейчас говорил Антиной вполне спокойно, возможно, умиротворенно. — Да, в моей жизни случалось плохое, но я не был страдальцем. Прекрати искать во мне то, что могло бы оправдать поступки. — Я ищу причину. — У людей всегда одна причина для поступка: они его выбрали. Смотрел ли на него Телемах сейчас иначе? Казалось, что да. Или только глупо привидилось. Надо же, может и такое мерещиться. Хотелось и на юношу взглянуть иначе. — Ты бы хотел отомстить своему «учителю»? — Антиной не изменяет своим желаниям и порывам их исполнить. — Сколько не размышляю об этом, всё никак не могу понять, что чувствую, — казалось бы, совсем безразлично говорит сын Одиссея, однако в голосе слышалась лёгкая растерянность, возможно, детская восприимчивость. — в плане... А что изменит моя месть? Я не смогу исправить прошлое. — Доказать ему, что оказался сильнее, — предлагает вариант темнокожий. Его слова не означают, будто он считает месть обязательным блюдом, лишь стремятся раскрыть перед собой шатена — Я уже сильнее, потому что вытерпел, и не скатился до его уровня. — «Вытерпел»? — Терпение — это не всегда плохо. К примеру, терпение по отношению к близким похвально. Я создавал много хлопот, но мама была ко мне терпелива и понимающе относилась. — А унижения почему нужно терпеть? — Ты так говоришь, будто у монеты нет двух сторон. Всё хорошо, и всё плохо. — Даже пираты? — на какие-то мгновения опускается тишина, своим неощутимым эхом проникая в глубину мыслей. И Антиной смотрит внимательно. Сейчас. Сейчас что-то менялось. Не одним резким моментом, а постепенно, плавно, но стремилось к изменению. Совсем недавно он при других избил юношу, и Телемах явно не забыл. Разочарование правда не сломило его, раз он до сих пор «терпелив»? Не показывай ни клыков, ни ласки — покажи себя. — По такой логике, и пираты тоже, — юноша не соглашается, не показывает личного отношения и терзаний, но, по крайней мере, не отрицает более. Кажется, хоть что-то из сказанного Антиноем осталось в голове юнца. Это было... Приятно. До теплоты приятно. Младший тяжело вздыхает. — но это не значит, что я хочу быть одним из них. — Для меня, быть пиратом — это быть свободным, — продолжает капитан. Ночная прохлада освежала, и укус на ладони давно перестал так болезненно пульсировать. — не зависеть, скажем, от заносчивого барона, самому выбирать, каким являться, даже если это и жестокость. — Когда понимаешь, что жизнь принадлежит тебе? — с лёгким огоньком в очах спрашивает Телемах, и, клянулся Антиной всем, юнец в этот момент понял его лучше всякого. — Именно. Вновь тишина. Почти убаюкивающая. Странно, темнокожий и почти не заметил того, как к нему приблизился шатен, стоя рядом с деревянным ограждением. Не опирается, стоит в шаге. Антиной вдруг рассмеялся. Совсем тихо, словно от хорошего анекдота. Всё это показалось ему забавным: луна, он, почти раскрытый, Телемах, — его сокровище, — эти откровения, разговоры. И когда только такое происходило? — Что с тобой? — шатен выгибает бровь, будто находится в сюрреалистичном месте, но и сам с бесшумии улыбается, почти усмехается. — На лице что-то? Капитан вглядывается, смотрит на чужие глазки, и в своей "танцующей", плавной манере к тому подходит, одним уголком уст сильнее поднимаясь. — Ага, глупая лыба на идиотской роже. И, прежде чем юноша возмутится, грубая ладонь вплетается в мягкие локоны на затылке сына Одиссея, манерно притягивая к себе. Уста юноши немного солоноваты от нанесенной ссадины. Антиной сминает губы сокровища сразу, учтиво и почти что мягко. Ему это нравится. Ему нравится целовать Телемаха. Совсем не хочется думать о том, почему и зачем. Отдаваться импульсивности — это та роскошь, которую порой можно себе позволить. Всего-то одним моментом желание обладать превысило всё остальное. Какой-нибудь сумасшедший вроде Эвримаха с издёвкой скажет про романтику. Телемаха хотелось держать рядом. Совсем скоро Антиной начал ощущать, как его толкают в грудную клетку, но не с целью избавиться от плена поцелуя, а в возмущении. Внук Лаэрта не отвечает, не принимает четкого решения, и за него его принимает Антиной. Точнее, принял ещё давно, когда посчитал юношу красивым во всяком смысле. Капитан отстраняется. Не убирает ладонь с затылка. Смотрит в чужие зрачки. На страх не похоже, скорее множество вопросов, среди которых почетное место занимает обида. Разумеется, сначала избить в поучениях, а потом притянуть к себе — сильная вседозволенность в голове нужна. Сейчас никто из них не сможет сказать друг другу большего. К этому уже и не нужно стремиться. — Иди, отдыхай, — Антиной не замечает, как переходит на шепот, в мозолистых пальцах перебирая шелковистые локоны. Совсем мягкий. Грудная клетка вот-вот готова разорваться в той нежности и ласке, которую Телемах сейчас не готов принять. Попозже, возможно. Если пират не утратит и его, как когда-нибудь обязательно произойдет. — Утром палуба будет наслаждаться твоей тряпкой. Возможно, юноша и хотел задать какой-то вопрос, только темнокожий дальше отходит, направляясь к штурвалу. На сегодня с мальца хватит. Тихая ночь обязательно сменится шумным и жарким утром с новой командой и назойливым игроком под боком, и потому она была очаровательна. На губах мужчины играла улыбка, незаметная для него самого.