Десять причин моей ненависти

Мантия была неправильного оттенка. Драко стояла перед зеркалом в полный рост и смотрела на своё отражение. Тяжёлая золотая рама лишь подчёркивала её бледный вид и тёмные круги под глазами. Они сочетались по цвету с графитовым шёлком. Мантия была изысканная и дорогая, но оттенок оказался чуть теплее, чем следовало. Прежняя Драко — та, что была ещё в мае, — закатила бы скандал. Но прежняя Драко ещё не знала, как выглядит Тёмный Лорд вживую, и не знала горя матери, которое отдавало горечью на языке после каждого разговора. — Тилли принесла серёжки, — пропищал голос за спиной. Драко не обернулась. В зеркале отражалась маленькая эльфийка с непропорционально большими ушами и огромными прозрачно-голубыми глазами. На вытянутых руках она несла коробочку, обитую тёмно-изумрудным бархатом. В ней хватало присущей эльфам подобострастности, но отсутствовало то истовое рвение, с которым делал бы это Добби. По крайней мере, когда Драко была маленькой. Впрочем, Добби давно не было. Он теперь был свободен, и Драко почему-то поймала себя на мысли, что завидует домовику. С тем же успехом можно было бы начать завидовать грязи, что в её положении, в целом, было не так уж и безумно. — Положи на туалетный столик, — приказала она. Тилли торопливо поставила коробочку и попятилась. Её подобрали семейству Малфоев в бюро распределения домашних эльфов несколько лет назад. Благодаря связям отца в Министерстве, эльфа нашли в рекордные сроки. Раньше это казалось Драко до невозможности унизительным — эльфы принадлежат семье, оставаясь с ней из поколения в поколение. Ни один благородный волшебный род не подбирает из того, что осталось. Сейчас унижение стало постоянным спутником её жизни. Драко открыла футляр и достала фамильные серьги с изумрудами. Они достались в наследство от бабки Блэк, а мать подарила ей их перед пятым курсом. Разумеется, они были в цветах Слизерина, и в камнях не было никаких присущих изумрудам трещин и включений — toujours pur, во всём. Серьги, амбиции, знакомства, кровь — всё должно быть идеальным, чистым, подчиняться старым правилам и соответствовать чужим ожиданиям. Драко застегнула серьгу в левом ухе, и пальцы едва заметно дрогнули. Она не хотела идти в Косой переулок. Нет, это было мягко сказано. Она бы с удовольствием провела остаток лета — жизни — в своей комнате, притворяясь, что поместья Малфоев не существует, что она сама не существует, что ничего не происходит. Но список учебников на шестой курс сам себя не купит, а мать настаивала, что они должны появиться на публике. Показать, что семейство Малфой не сломлено и не дрожит за задёрнутыми шторами — даже если именно это они и делали. Лицемерие было семейной традицией. В детстве Драко внушили, что это хорошее воспитание. К тому же ей предстояло ещё одно дело в Лютном переулке. Она застегнула вторую серьгу и принялась расчёсывать свои светлые, почти белые волосы. Несмотря на болезненный общий вид, они всё так же блестели, отражая солнце, стекая к лопаткам безупречно прямым водопадом. Настоящие малфоевские волосы. Отцовские. При мысли об отце она сжала зубы так, что заныли скулы. Папа пятнадцать лет объяснял ей устройство мира: грязнокровки — внизу, чистокровные — наверху, а Малфои — на самой вершине. Отец научил её задирать подбородок, прежде чем перешагнуть порог комнаты, и смотреть на людей сверху вниз, даже если они были выше ростом. Он рассказывал ей о Тёмном Лорде как о великом волшебнике, говорил, что тот — грядущий спаситель мира. Теперь отец сидел в Азкабане, а его дочь стояла перед зеркалом с Тёмной Меткой на руке и невыполнимым заданием. Ещё вчера она была принцессой Волшебной Британии. Сейчас она стала ритуальным барашком на закланье в назидание родителям за их промахи. Драко неудачно дёрнула щёткой, и та упала на столик с громким грохотом серебряной ручки. Тилли у двери вздрогнула. — Тилли сделала что-то не так? — пискнула служанка. — Нет. Уйди. Она исчезла с характерным хлопком аппарации, а Драко снова повернулась к зеркалу. У неё был прямой нос, серые глаза, острые скулы — черты, которыми мать всегда гордилась: «кость Блэков, стать Малфоев». Драко была красивой. В этом не было никакого самолюбования, это было что-то неоспоримое и очевидное, как законы магии. Девочки в Слизерине — во всей школе — ей завидовали. Став старше, мальчики провожали её долгими взглядами в коридорах. Красота помогала ей получать чуть больше, чем могли бы лишь её мозги, и Драко не собиралась отказываться от дополнительных баллов. Всё это было приятно и важно ровно до того момента, когда костлявые пальцы существа с красными глазами сжали её подбородок, заставив смотреть вверх, и высокий голос, в котором не осталось ничего человеческого, произнёс: «Какая прелестная девочка. Как жаль, что твой отец оказался так бесполезен». Она невольно потёрла левую руку сквозь ткань мантии. Метка перестала болеть, но Драко постоянно чувствовала её. Её задание было наказанием, она это прекрасно понимала. Это понимала и мать, которая всё лето бегала по знакомым, умоляя о помощи. Это понимал, вероятно, даже Снейп — Драко подслушала их разговор через дверь, прижав ухо к щели, как маленькая. Тёмный Лорд не верил, что она справится, точнее, он был абсолютно уверен, что нет. Он хотел, чтобы Драко мучилась от невыполнимости задачи, чтобы её мать не спала ночами, чтобы отец гнил в Азкабане, зная, что его дочь послана на убой. Это была изощрённая, растянутая на целый год казнь. Самое отвратительное было то, что Драко не могла даже злиться на Тёмного Лорда в полную силу. Это было слишком опасно, ведь он обязательно узнает. Да и она на его месте, скорее всего, поступила бы точно так же. Зато злиться на отца было удобно и привычно. Драко делала это всю свою жизнь: за то, что он не покупал ей детскую метлу (купил в итоге); за то, что не разрешал ей играть в квиддич в первый год в Хогвартсе, хотя Поттеру — Поттеру! — почему-то позволили; за дурацкие фразы, которыми он пускал перед всеми пыль в глаза: «Малфои не опускаются до…» и «Моя дочь никогда не будет…». Но то была детская злость, простые капризы в ответ на глупые правила и неприятные ограничения. А сейчас — сейчас Драко злилась на него по-настоящему. Отец её не защитил. Он обещал ей, что всё будет хорошо. Что Тёмный Лорд принесёт в этот мир порядок и устроит мир так, как подобает. А оказалось, что Тёмный Лорд — это тварь с плоским лицом и без носа, которая пытает людей по своей изощрённой прихоти и оставляет на детях обжигающее клеймо. Культ — вот что это было. Драко криво усмехнулась собственному отражению. Интересно, есть ли у маглов что-нибудь подобное? Наверное, есть. Отец бы отругал её за одну только мысль, что Драко решила сравнивать себя с маглами. Но он сейчас сидел в камере в Азкабане и, хотелось бы надеяться, размышлял о том, какую чудовищную ошибку он совершил, записав свою семью в последователи безумца. Драко встала и одёрнула мантию. Она выглядела хорошо, пусть графитовый оттенок был чуть теплее, чем нужно. Никто всё равно не заметит. Все будут слишком заняты, перешёптываясь за её спиной. Ей же предстояло идти по Косому переулку и делать вид, что она ничего не слышит, что ей всё равно и что она выше этого. Малфои не опускаются до… У Драко чесались руки, так хотелось что-нибудь ударить. А ещё лучше — кого-нибудь. Но бить было некого. В комнате было только зеркало, а семь лет несчастий ей были ни к чему — своих хватало за глаза. Она натянула тонкие кружевные перчатки. Август и перчатки — какая нелепость. Так не одевались даже старухи. Но нужно было прятать эту уродскую Метку. Мать тоже носила длинные рукава из солидарности. Возможно, страха. Или это просто была привычка закрывать всё, что может выдать слабость. У матери это получалось хорошо — за шестнадцать лет Драко видела Нарциссу Малфой плачущей лишь три раза: когда умер дедушка Абраксас, когда арестовали отца и когда она вернулась из дома Снейпа. Если, конечно, мать не плакала за закрытыми дверями. Скорее всего, плакала. Всё-таки мать её раздражала. Драко выводила из себя эта тихая покорность и безупречный, бесполезный фасад, который ничем не помогал и ни от чего не защищал. Мать всё хлопотала и суетилась, но по существу она была бессильна. Она не могла вытащить отца из Азкабана, не могла убрать Метку с руки дочери, не могла избавиться от этого самоубийственного задания. Всё, что умела Нарцисса Малфой, — красиво страдать и просить мужчин о помощи. Хотя что могла сделать сама Драко? Ничего. Ровным счётом ничего. Покаяться перед Дамблдором? «Здравствуйте, профессор, я Пожирательница Смерти, и мне приказано Вас убить. Не могли бы Вы, пожалуйста, сделать это сами, чтобы мой отец не прозябал в тюрьме?» Смешно. — Драко! Она вздрогнула от голоса матери. Даже сейчас он звучал степенно и величаво. Драко никогда не слышала, чтобы мать повышала голос. «Прекрасное не терпит суеты», — всегда говорила она. — Нам пора, дорогая. Она одёрнула перчатки, подхватила свою палочку и вышла из комнаты. Лестница в поместье Малфоев была широкая, мраморная, и Драко спускалась по ней так, как её учили, стоило ей начать ходить: спина прямая, подбородок поднят. Маленькая принцесса маленького рухнувшего королевства, идущая навстречу подданным, которые больше ей не кланяются. Мама ждала у камина в гостиной. Тонкая, бледная, в тёмно-зелёной мантии, застёгнутой до горла, — красивая, несмотря ни на что. Её светлые волосы были собраны в безупречный узел, каждый волосок на своём месте. Роль идеальной жены и матери удавалась ей с блеском. — Ты прекрасно выглядишь, — в голосе сквозила тоскливая горечь. Драко чуть не поморщилась: — Спасибо, мама. Не произнося больше ни слова, она протянула горшочек с летучим порохом. Взгляд Драко скользнул по её тонким пальцам, и она задумалась, когда им придётся начать продавать фамильные кольца. Драко взяла щепотку порошка, шагнула в камин и чётко произнесла: — Дырявый котёл. Её поглотило зелёное пламя.

***

Магазин мадам Малкин пах лавандой и паром. Этот запах Драко помнила с одиннадцати лет, когда стояла здесь впервые, крутилась на подставке и воображала себя взрослой волшебницей. Сейчас Драко чувствовала себя так, будто стоит голая посреди Косого переулка, пока мадам Малкин ползала вокруг неё на коленях, подкалывая подол мантии. — Я уже не маленькая, если ты не заметила, мама. Я могу сама купить школьные вещи, — старалась она придумать предлог, чтобы отделаться от её назойливого присутствия. Мать не должна знать про Исчезательный шкаф для её же блага. — Сейчас, дорогая, — проворковала мадам Малкин, не поднимая головы, — твоя мама совершенно права, сейчас никто не должен ходить поодиночке, тем более девочка… — Осторожнее с булавками, — процедила Драко. Она шагнула к зеркалу, чтобы посмотреть на мантию. Но вместе с ней там отразились ещё три фигуры. Разумеется. У Вселенной явно были какие-то счёты лично с Драко Малфой. Первым она заметила Поттера. В глазах за круглыми стёклами читался его обычный взгляд, который Драко про себя называла «героическое слабоумие» — когда он шарит по комнате в поисках какого-то подвоха или новых проблем на свою задницу. Он всегда, как и в этот раз, сопровождался приоткрытым ртом, не хватало разве что подтекающей слюны. Драко перевела взгляд на Грейнджер. За лето она обзавелась золотистым загаром и фингалом под глазом — что было неожиданно и, если честно, немного интересно, — но так и не удосужилась найти расчёску. И последним, куда же без него, стоял Уизли. Каким-то непостижимым образом он занял собой полмагазина. Он умудрялся это делать, несмотря на то что был тощим. Должно быть, дело было в длиннющих руках, которыми он всё время махал по поводу и без. Из-под подола мантии торчали лодыжки, рукава были ему коротки, и весь он выглядел так, будто вырос из одежды буквально с утра. Бедность Уизли всегда была одним из немногих постоянных и утешительных явлений, хотя, учитывая, что собственная семья Драко стремительно двигалась в том же направлении, утешение было всё более сомнительным. Нужно было что-то сказать. Лучшая защита — это нападение. — Если тебя интересует, что это за запах, мама, — сказала Драко, продолжая смотреть на троицу в отражении, — только что вошла грязнокровка. Слово привычно сорвалось с губ. У Драко это было отточено до уровня рефлексов: увидела Грейнджер — сказала «грязнокровка». Как «доброе» вместе с «утром», даже если оно отнюдь не доброе. Грейнджер, впрочем, даже не вздрогнула — видимо, тоже привыкла. — Не думаю, что есть необходимость в подобных выражениях! — возмутилась мадам Малкин, выныривая из-за стойки. — И не смейте размахивать палочками в моём магазине. Драко перевела взгляд на Поттера с Уизли. Разумеется, они уже целились в неё. Грязнокровка отлично выдрессировала своих щенков. Грейнджер схватила обоих за рукава: — Нет, не надо, честно, она этого не стоит. — Как будто вы осмелитесь колдовать вне Хогвартса, — усмехнулась Драко и повернулась к ним с нарочитой ленцой. Она окинула Грейнджер презрительным взглядом и задержалась на подбитом глазе. — Кто поставил тебе фингал, Грейнджер? Я бы послала ему цветы. — Достаточно! — мадам Малкин оглянулась через плечо. — Мадам, пожалуйста… В фойе появилась мать. Казалось, её ничто не может вывести из равновесия. Уж точно не в какой-то лавке на глазах у врагов. — Уберите это, — холодно сказала она Поттеру и Уизли. — Если вы снова нападёте на мою дочь, ручаюсь, это будет последнее, что вы сделаете. — Правда? — ухмыльнулся Поттер. — Собираетесь позвать парочку приятелей-Пожирателей, чтобы нас убить? Мадам Малкин вскрикнула и схватилась за сердце. Бедная женщина, она на это не подписывалась. Метка на левой руке Драко будто стала горячее. Поттер ничего не знал, не мог знать — он просто бездумно бросался обвинениями. Он, в целом, думал редко и непродолжительно. Но слово «Пожиратели» повисло в воздухе, и Драко почувствовала, как кружево перчаток стало липким от пота. Мать снисходительно улыбнулась: — Вижу, что нахождение под опекой Дамблдора дало тебе ложное чувство безопасности, Гарри Поттер. Но Дамблдор не всегда сможет тебя защитить. — О… посмотри-ка… Дамблдора здесь нет! — Поттер демонстративно огляделся. — Так почему бы не попробовать? Может, найдут сдвоенную камеру для Вас и Вашего мужа-неудачника! Драко накрыло яростью столь сильной, что на мгновение глаза ослепило яркой белой вспышкой. Ей можно было сколько угодно презирать свою мать и злиться на отца, но это только её, Драко, право, а не какого-то очкастого полукровки, который рос в чулане и возомнил себя спасителем мира. Драко шагнула к Поттеру — и тут же запнулась о подол дурацкой неподшитой мантии, покачнулась и чуть не упала. Уизли засмеялся. Даже нет, расхохотался — это был тот самый уизлевский хохот, от которого у неё каждый раз сводило зубы. Всегда бесцеремонный, всегда оскорбительно довольный — как и сам Уизли. Она ненавидела его. Пожалуй, «ненавидела» было даже слишком мягким словом. Поттера она презирала, как презирают конкурента, но держала ухо востро, чтобы при любом удобном случае устранить его или хотя бы ослабить. Грейнджер её раздражала. Выскочка, которая была лучше неё там, где быть не должна. Но Уизли Драко ненавидела с того самого момента, когда она протянула Поттеру руку, а рыжий нищеброд рядом фыркнул. Фыркнул. На неё. Да как он посмел! У Уизли ничего не было: ни денег, ни имени, ни таланта, ни ума, ни даже приличной мантии. У него были конопатый нос, огромные руки, которыми он махал, как мельница, и абсолютная, непробиваемая, бесящая уверенность в том, что он имеет право над ней смеяться. И вот теперь он стоял и ржал, потому что она споткнулась. — Как ты смеешь так разговаривать с моей матерью, Поттер! — прошипела Драко, потому что злиться на Уизли за смех было нельзя: это значило показать, что он её задел. Он недостоин этого. И вообще, он её не задел. Ничуть. — Всё в порядке, Драко, — мама положила руку ей на плечо. — Я думаю, что Поттер воссоединится со своим обожаемым Сириусом раньше, чем я воссоединюсь с Люциусом. Губы Драко растянулись в ехидной ухмылке. За это лето она почти забыла, что мама всё же умела, когда нужно, дать сдачи как следует. Поттер замахнулся палочкой. На его руке повисла Грейнджер: — Гарри, нет! Подумай… Ты не должен… У тебя опять будут неприятности… — Слушай свою всезнайку, Поттер, — бросила Драко. — Один мозг на троих, зато какой. — Заткнись, Малфой, — сказал Уизли. Он сказал это непривычно тихо. Обычно Уизли орал, краснел, раздувал ноздри и хватался за палочку, его было так легко и удобно дразнить. Но сейчас бросил это так спокойно, что Драко на полсекунды опешила. — Или что? — она вскинула подбородок. — Снова наколдуешь слизней? Напомнить, чем это кончилось в прошлый раз? — В прошлый раз у меня была сломана палочка, — сказал Уизли. Он всё ещё не повышал голос. — Сейчас я старше, и палочка моя цела. Хочешь проверить? Мадам Малкин издала звук, похожий на придушенный всхлип. — Дети, пожалуйста, я вас прошу… Как ни в чём не бывало она подошла к Драко. Видимо, решив, что если притвориться, что ничего не происходит, то ничего и не произойдёт. — Я думаю, левый рукав надо чуть-чуть подтянуть, дорогая, дай мне просто… — потянула она её за руку. Драко резко дёрнулась: — Осторожнее! — рявкнула она. — Смотри, куда суёшь свои булавки! Крик вышел громче и злее, чем она хотела. Но никто не должен знать, что у неё под рукавом. Тонкое кружево не скроет уродливого черепа со змеёй. А этим троим тем более только дай повод. Драко заметила, как прищурился Уизли. Его взгляд скользнул на её левую руку — быстро, цепко — и вернулся к лицу. Он ничего не сказал. Драко была уверена, что он заметил. Уизли был наблюдательнее, чем хотел казаться. — Ты совершенно права, Драко, — внезапно подала голос мать, окинув Грейнджер ледяным взглядом. — Теперь я знаю, какие отбросы тут одеваются… Пойдём лучше в «Твилфитт и Тэттингс». — Если там, конечно, ещё принимают Малфоев, — хмыкнул Уизли. В голове Драко мгновенно выстроился целый список ответных колкостей — одна язвительнее другой. Про его семейство, которое плодится, как кролики, потому что не может позволить себе противозачаточные зелья. Про его мать, которая шьёт свитера из занавесок. Про его отца, который пресмыкается перед маглами за зарплату, которой Драко не хватит даже на лакомства для сов. Она могла бы сказать любую из этих вещей, и каждая из них ударила бы точно в цель, потому что Драко знала болевые точки Уизли наизусть. Но он стоял и спокойно смотрел на неё, и что-то в этом спокойствии было неправильным. Уизли не должен был быть спокойным. Он должен был краснеть и сжимать кулаки, давая ей материал для насмешек. Это были правила их игры. Она бьёт — он дёргается. Так было всегда. — Уизли, — протянула она, — ты настолько ничтожен, что я даже не буду тратить время на то, чтобы тебя оскорбить. — Только что потратила, — ответил он. Поттер фыркнул, а Грейнджер прижала ладонь ко рту. Драко повернулась на каблуках и направилась к двери. Проходя мимо Уизли, она нарочно врезалась в него плечом. — Приятных покупок, Малфой, — сказал он ей вслед. — Передавай привет папочке. Ой, подожди… Она не обернулась. Иначе она бы его прокляла, и тогда пришлось бы объясняться перед Министерством, почему малолетняя волшебница использовала Непростительное заклятие средь бела дня в магазине одежды. А это было бы неловко. Звякнул колокольчик. В лицо ударил августовский зной. Щёки горели. — Ненавижу его, — сказала Драко вслух, ни к кому не обращаясь.

***

Мантии в «Твилфитт и Тэттингс» стоили вдвое дороже, чем у мадам Малкин, и Драко видела, как мать полезла в кошелёк с тем особенным выражением, которое появилось у неё после ареста отца. Так выглядят люди, которые не привыкли считать деньги, но вынуждены учиться. Потом настал черёд аптеки, где всё обошлось без эксцессов. Наконец, остался книжный. Драко ждала момента. Он предоставился, когда мать остановилась в секции дамских романов. Она протянула Драко список учебников и быстро переключила своё внимание на беллетристику. То, что нужно. Драко выскочила из книжного магазина. Она шла быстро — не бежала, прекрасное не терпит суеты, — но нервные, торопливые шаги сильно отличались от привычного для неё ленивого скольжения. Ей нужно было пройти весь Косой переулок, свернуть в Лютный переулок и дойти до «Боргин и Бёркс». Пятнадцать минут, мысленно дала она себе. Она понятия не имела, сколько это займёт. Проходя мимо вульгарной витрины «Волшебных вредилок» с её нелепым плакатом про запор, Драко невольно замедлила шаг. Сквозь стекло были видны полки с какой-то шутейной дрянью, толпа покупателей, рыжие головы — их тут было штук пять, не меньше. Целое гнездо Уизли. Счастливое, нищее гнездо, в котором никого не заставляли убивать стариков, никому не ставили раскалённых меток на руки и никто не просыпался среди ночи от собственного крика. «Только что потратила». Идиот. И она идиотка, раз до сих пор прокручивает в голове эту глупую реплику. Драко Малфой, не нашедшая ответа Рональду Уизли. Какой позор, похлеще предательства крови. За такое и её могли бы выжечь с гобелена. Лютный переулок был пустыннее обычного. В такие времена покупать тёмные артефакты открыто было всё равно что идти по улице в мантии без рукавов и махать левой рукой. Драко криво усмехнулась под нос и прибавила шагу. Лавка выглядела так, будто её давно не открывали. Витрина была грязная, на стекле — разводы от дождя, в окне виднелись всё те же коробки с черепами и ряды потемневших от времени бутылок, как и несколько лет назад. Из-за стойки вынырнул сам Боргин с елейной улыбкой: — Мисс Малфой, — он поклонился. — Какая честь… — Оставь любезности, — сказала Драко. Она всё утро репетировала этот голос, подражая интонациям отца. — У меня мало времени. Она прошла вглубь магазина — мимо стеклянных шкафов с проклятыми ожерельями, мимо полки с высушенными руками, мимо пыльных часов, стрелки которых крутились в обратную сторону, — и остановилась перед Исчезательным шкафом. Он был похож на обычный платяной шкаф, если не знать, что внутри него пространство существовало не совсем так, как снаружи. Парный ему стоял в Выручай-комнате. Монтегю застрял в нём в прошлом году и чуть не умер. Все считали это забавной историей. Одной бессонной ночью Драко пришла в голову идея. Это был её единственный план. Починить шкаф в Хогвартсе, создать между ними коридор, впустить Пожирателей Смерти в школу и — что? Дамблдор окажется беззащитным? Дамблдор, которого боялся сам Тёмный Лорд? Дамблдор, который победил Гриндельвальда, который руководил Орденом Феникса, которого весь магический мир считал величайшим волшебником столетия? Этот Дамблдор — и она, девчонка с дрожащими руками, которая не может толком наложить Конфундус? Но другого плана у неё не было. Так, по крайней мере, можно позвать на помощь. Она не откажется ни от какой. — Ты знаешь, как починить это? — спросила Драко, кивнув на шкаф. Боргин нервно облизнул губы, неприятно напомнив мерзкую ящерицу. — Возможно. Мне нужно на него взглянуть. Почему Вы не принесёте его в магазин? — Он должен оставаться на месте, — отрезала Драко. — Просто скажи, как это сделать. — Ну, не видя предмета, я должен сказать… это очень сложная работа, — покачал Боргин головой с деланным сожалением. — Даже, возможно, невыполнимая. Я не могу ничего гарантировать. Невыполнимая. Какое знакомое слово. Тёмный Лорд тоже считал её задание невыполнимым — потому и дал его ей. — Нет? — Драко позволила себе усмешку и медленно стянула перчатку с левой руки. Боргин во все глаза смотрел, как постепенно открывается Тёмная Метка, и с каждым дюймом обнажённой кожи его лицо вытягивалось всё сильнее. От елейности не осталось и следа. На смену ей пришёл лишь голый, неприкрытый страх. Так-то лучше. — Расскажешь кому-нибудь, — тихо, угрожающе начала Драко, — и тебя настигнет возмездие. Ты знаешь Фенрира Грейбэка? Он друг нашей семьи. Я его попрошу, чтобы он заглядывал время от времени. Грейбэк не был другом их семьи. Он был чудовищем с жёлтыми ногтями, и Драко видела его один раз, на том самом собрании, где ей поставили Метку, и потом не могла есть два дня. Но Боргин этого не знал. — В этом не будет необходимости… — пробормотал торгаш. — Вот и договорились, — сказала Драко, натягивая перчатку обратно. — Ну и не забудь сохранить эту вещь. Она мне ещё нужна, — кивнула она на ожерелье с опалами. Боргин покосился на стеклянный шкафчик: — Может, Вы желаете забрать его сейчас? — Конечно нет, жалкий ты человек. Как я буду выглядеть с этим на улице? — Драко ещё только предстояло придумать, как достать на него деньги. — Просто не продавай его. Она говорила всё это и слышала себя со стороны. Это было странное ощущение двойственности: одна Драко стояла перед Боргином и командовала, маленькая копия своего отца, — а другая Драко смотрела на всё это откуда-то сверху и думала: «Что ты творишь? Угрожаешь взрослому мужчине оборотнем, которого сама боишься до обморока. Покупаешь проклятое ожерелье, собираешься чинить шкаф, о котором ничего не знаешь, чтобы впустить в школу людей, которых ненавидишь, чтобы убить человека, которого не сможешь убить. И всё это — потому что твой отец облажался». — Конечно… не буду… мисс Малфой, — раболепно поклонился Борджин. — Никому ни слова. Включая мою мать, — добавила Драко. — Понятно? — Естественно, естественно… Драко повернулась к двери. И вот тут — на секунду, на одну короткую предательскую секунду — маска треснула. Её ждал целый год безумия и вранья. У неё не было ни малейшего представления, как починить Исчезательный шкаф. Она даже толком не знала, как он работает. Монтегю — болван, пустоголовый мерзавец — был единственным живым свидетелем, и его описание сводилось к «ну, я типа слышал звуки, а потом аппарировал и чуть не умер». Блестящая база для сложной операции. А ожерелье… Отравленное ожерелье было запасным планом. Драко пока не придумала, каким именно. Можно, например, просто подарить его Дамблдору: «С любовью от семьи Малфой, пожалуйста, наденьте и умрите». Старик наверняка наденет, он же известен тем, что принимает подарки от незнакомцев. Драко едва удержалась от того, чтобы не расхохотаться истерически прямо в магазине. Так смеются люди, которым нечего терять. Драко вернулась во «Флориш и Блоттс» ровно через семнадцать минут. Мать листала какую-то книгу с отвратительно-розовой обложкой. Она даже не заметила, что её дочь где-то пропадала. Драко поспешила к полкам с учебниками, пока её всё же не заметили. Трансфигурация, зельеварение… — Готова? — через некоторое время раздался голос матери за спиной. — Остался только учебник по защите от Тёмных искусств. — Попрошу Северуса тебе его принести. Мы опаздываем на твоё занятие с Беллой. Драко поёжилась. Она почти смогла заставить себя забыть о предстоящей встрече — пытке — с тёткой. Её ждал отвратительный год.