Десять причин моей ненависти

Утро началось с того, что кто-то вбил в её левый висок раскалённый гвоздь. Драко поняла это раньше, чем открыла глаза. Открывать их, собственно, и не потребовалось — серый ноябрьский свет просочился сквозь полог, обжигая тонкую кожу век. Чего-то подобного следовало ожидать — в последнее время она проводила ночи в комнате спрятанных вещей, пока на рассвете не начинала кружиться голова. С большим трудом и тихим стоном Драко села. Комната качнулась и нехотя встала на место. О нет. Сегодня матч. Она попробовала представить себя на метле — хватающуюся за ручку скользкими от холодного пота руками и выискивающую снитч сквозь застилающие зрение тёмные пятна, — и остатки вчерашнего ужина подкатили к горлу. Вопрос отпал сам собой. Привычно набросив мантию прямо поверх ночной сорочки, Драко сползла в гостиную. К её счастью, Ургхарт уже был там в своей изумрудно-зелёной форме и в окружении команды. Увидев её, он тут же помрачнел. Ей даже не нужно было открывать рот, должно быть, её вид говорил сам за себя. — Ставь Харпера ловцом, — без приветствия бросила Драко. — Я сегодня не играю. — С какой радости? — У меня мигрень. — Сходи к Помфри за зельем и дуй в столовую. Драко скривилась: — Если бы они помогали! Да, Харпер никакой (без обид, — бросила она возмущённому Харперу, едва удостоив его взглядом), но толку тебе от ловца, который влетит в трибуны или упадёт с метлы. — Да вы издеваетесь, — Ургхарт драматично обвёл взглядом команду — свидетелей собственного мученичества. — Вэйси вчера выбило бладжером. Теперь ты. Малфой, у меня нет половины состава! — Сочувствую. — Сочувствует она! — шагнул он ближе и понизил голос до хриплого шипения, которым обычно говорят люди, когда хотят орать, но не могут себе этого позволить. — Знаешь что? Хватит строить из себя принцессу. Я тебе не Флинт, ясно? Это Флинт носился с тобой, как с хрустальной, потому что твой папаша покупал команде мётлы. Я не обязан… Покупал. Это было один раз, но теперь ей это припоминали все кому не лень. Драко стиснула зубы и тут же пожалела — боль усилилась. Будь Ургхарт капитаном в прошлом году, он лично принёс бы Драко зелье от мигрени, поддерживая под локоть, и спросил бы, не нужно ли перенести матч. Но теперь фамилия Малфой значилась в протоколах Визенгамота, и каждый слизеринец успел прикинуть, не обойдётся ли дружба с ней дороже, чем потенциальная выгода. Драко медленно улыбнулась вопреки возражению гвоздя и подошла к Ургхарту вплотную, так, что ему пришлось чуть наклониться. — Ты прав, — сказала она. — Отец сейчас не может покупать мётлы. Он вообще сейчас многого не может. Но, видишь ли, в чём дело… У нашей семьи остались друзья. Как думаешь, что они скажут на то, что капитан Слизерина повышает голос на дочь Люциуса Малфоя? — выдержала она паузу. — Хочешь проверить? Напиши жалобу, я даже подскажу адрес. — Иди в больничное крыло, — с неохотой бросил Ургхарт и отвернулся. — Харпер! Переодевайся, встанешь на её место… Нет, ну какой состав, мантикоре под хвост… Мадам Помфри выдала ей зелье от мигрени и порцию причитаний — что-то про переутомление и шестикурсников, которые не умеют рассчитывать силы, сдобренное «совсем себя не бережёте». Драко выпила первое и пропустила второе. Потом легла на койку за ширмой подальше от окон. Что ж, могло быть и хуже. Зелью нужно полчаса. Матч продлится дольше — защита слизерина без Вэйси ни к чёрту, но Поттер вечно копается со снитчем. Если боль уйдёт, у неё даже останется час, может, полтора, когда все коридоры в замке будут пустовать. Ни Филчу, ни портретам, ни Поттеру с его манией всюду совать нос не будет дела до того, куда идёт Драко Малфой. Она закрыла глаза и стала ждать. Однако зелье не спешило помогать. Пусть гвоздь из виска и вытащили, но вместо него осталась тупая тяжесть, и от любой попытки поднять голову с подушки палата начинала медленно вращаться. Полчаса прошли. Потом ещё полчаса. Оставалось только лежать в полутьме за ширмой и слушать. Рёв трибун накатывал волнами, глухой, как прибой, и поначалу Драко сквозь стиснутые зубы даже развлекалась тем, что угадывала по нему счёт. Рёв. Пауза. Рёв. Пауза. Отголоски комментатора. Рёв. И тут — пение. Сначала Драко не разобрала слов. Потом ей это удалось, и она здорово об этом пожалела. «Рональд Уизли — наш король»… Они всем стадом распевали это снова и снова, и каждый новый куплет означал одно: рыжий придурок опять взял мяч. Невозможно. Ещё вчера он только и мог, что пыхтеть и всё ронять. Драко бессильно рыкнула. Она давно возненавидела эту дурацкую кричалку, стоило той обернуться против неё. Даже отвлечься было не на что — голова слишком болела, чтобы думать о чём-то другом. Снова рёв. «Рональд Уизли — наш король…» Пожалев, что палочка осталась в наброшенной на стул мантии, Драко накрыла голову подушкой. Слышно было всё равно.

***

План был прост: дождаться в коридоре подходящей компании гостей и войти следом с невозмутимым, слегка скучающим выражением лица, как ни в чём не бывало. Слагхорн к этому часу будет пьян и слишком занят Поттером, чтобы сверяться со списками. А там уже и до доступа в Запретную секцию рукой подать. Никто не появлялся. В коридоре было пусто, из-за двери доносилась какофония игры на мандолине и гула множества голосов, а Драко второй круг мерила шагами галерею, выжидая, когда наконец явится хоть кто-нибудь, к кому можно пристроиться, — и на середине третьего круга чья-то рука схватила её за ухо. — Попалась, — просипел Филч с садистским наслаждением. — Шныряем, значит! — Меня приглашали на вечеринку, я просто опаздываю! — Вот сейчас и проверим! Дальнейшее происходило так чудовищно быстро, что в памяти сохранились лишь рваные куски. Духота, красный свет, феи в золотой лампе, чьи-то лица, поворачивающиеся к ней, — десятки лиц, — и она, принцесса Слизерина, въезжает в это общество ухом вперёд, как нашкодивший первокурсник. Где-то слева забрызганный медовухой Поттер давился смехом. Рядом с ним хлопала глазами, как её, Лавгуд в серебристой мантии, расшитой блёстками, — единственное, кажется, существо в комнате, смотревшее на Драко без злорадства, и от этого было только хуже. — Профессор Слагхорн, — Филч тряс брылями, в выпученных глазах горел тиранический огонь, — я поймал эту ученицу, когда она шныряла по коридору на одном из верхних этажей. Она утверждает, что приглашена на вашу вечеринку и только немного опоздала. Вы её приглашали? Слагхорн смотрел на неё поверх кубка — бархатная шляпа набекрень, раскрасневшееся лицо, застрявшие в усах крошки, — и не торопился с ответом. Сейчас он скажет «нет»… Драко вырвалась из рук Филча. — Ну ладно, меня не приглашали! — выпалила она, пока в воздухе не прозвенело унизительное слово. — Я хотела пройти без приглашения, вы довольны? Лучше нахалка, чем попрошайка. — Нет, не доволен! — сказал Филч, хотя физиономия его сияла. — Уж теперь вы у меня получите! Разве директор не говорил, что в вечернее время шататься по коридорам запрещается, не говорил разве, а? — Всё нормально, Аргус, всё нормально, — Слагхорн махнул рукой. — Сейчас, как-никак, Рождество, и это совсем не преступление, если кому-то хочется попасть на праздник. На один разочек забудем о наказаниях. Можете остаться, Драко. Лучше бы ей назначили наказание. Его бы она вынесла. Наказание — это валюта, которой расплачиваются равные. А Слагхорн подал ей милостыню, и уйти теперь было нельзя. Драко растянула губы в улыбке и услышала собственный голос, благодарящий профессора за великодушие. — Не за что, не за что, — отмахнулся тот. — В конце концов, я знавал Вашего дедушку… — Он всегда отзывался о вас с большим уважением, сэр, — поспешно вставила она. — Говорил, что не знает лучшего мастера зельеварения… Дед умер, когда ей было десять. О Слагхорне он не отзывался никак и никогда — сомнительно, что он вообще помнил о его существовании. Но лесть была единственной монетой, которую здесь принимали у банкротов, и Драко исправно ею откупалась, глядя в воспалённые благожелательные глазки и ненавидя каждое собственное слово. — Я хотел бы с Вами поговорить, Драко, — сказал Снейп. «Моргана, только не это». — Ну что Вы, Северус, — Слагхорн икнул. — Сейчас Рождество, не будьте к ней слишком строги… — Я — декан её факультета, мне решать, строгим с ней быть или не строгим, — отрезал Снейп. — Следуйте за мной, Драко. Ей пришлось нехотя подчиниться. Каждая встреча с ним была хождением по краю обрыва, и весь семестр она рассчитывала маршруты так, чтобы их пути не пересекались. Самое утомительное в этом году было даже не задание, а то, что не осталось людей, с которыми можно просто поговорить, не взвешивая каждое слово. Снейп закрыл дверь класса и обернулся. — Вы не имеете права допускать ошибки, Драко, потому что, если Вас исключат из школы… Он предлагал ей додумать самой, а Драко всё просчитала ещё в сентябре: Хогвартс был её убежищем. Кого теперь волнуют уроки. Пока она здесь — она ученица, староста, ловец команды, между ней и Тёмным Лордом выстроены древние каменные стены. Дома не было никаких стен. — Я тут ни при чём, ясно? — Надеюсь, что Вы говорите правду, поскольку всё это было не только неумело, но и попросту глупо. Вас уже подозревают в соучастии. — Кто меня подозревает? — спросила она зло, и без того зная ответ. Конечно же, Поттер. — В последний раз повторяю: я этого не делала, понятно? Наверное, у этой Белл есть враги, о которых никто не знает… Снейп смотрел на неё, не мигая, и Драко почувствовала это мягкий, вкрадчивый нажим на своём сознании. Красиво работает, но не тут-то было. «Ещё раз, — визгливо требовала Белла в залитой солнцем гостиной. — Он не будет стучаться». Носовые кровотечения, тошнота по утрам, выпотрошенные воспоминания, которые тётушка переворачивала и комментировала, пока Драко не научилась поднимать гладкую, холодную, зеркальную поверхность, под которой ничего нет. «Скучно, — сказала тогда Белла с одобрением, какого Драко не слышала от неё никогда. — Совершенно скучная голова. Так держать». — Не надо на меня так смотреть! Я знаю, что Вы делаете, я не такая тупая, только ничего у вас не выйдет! Я могу Вам помешать! Наступила пауза. — Ага, — тихо сказал Снейп. — Вижу, тётя Беллатриса учила Вас окклюменции. Какие же мысли Вы стараетесь скрыть от своего хозяина, Драко? Драко не дёрнулась, хотя и следовало бы. У неё не было хозяина. У неё было задание, мать, заложенный дом и год отсрочки приговора, а хозяин — это для таких, как Белла, которая выговаривала «Тёмный Лорд» с придыханием. Но поправлять Снейпа — сказать о себе больше, чем следовало. Кстати, а чей в итоге хозяин-то? Снейп сказал «своего», а не «нашего». Случайно у этого человека не выпадало ни единого звука. Ещё один аргумент в пользу того, чтобы ничего ему не рассказывать. Если её план по какой-то причине попадёт не в те руки, то с ним умрут и они всей семьёй, в порядке, который Тёмный Лорд сочтёт поучительным. Даже если предположить, что ей верность обеспечивает Обет… Об окклюменции Снейпа ходили легенды. Но Драко не была готова ставить три жизни на чужую легенду. — От него я ничего не скрываю, я только не хочу, чтобы Вы лезли не в своё дело! — Так вот почему Вы избегаете меня с начала учебного года? Боитесь моего вмешательства? А понимаете ли Вы, что если бы кто-нибудь другой посмел не явиться ко мне в кабинет после того, как я несколько раз вызывал его… — Ну, оставьте меня после уроков! Наябедничайте на меня Дамблдору! — Вы прекрасно знаете, что я не намерен делать ни того, ни другого. — Ну так и прекратите вызывать меня к себе в кабинет! — Послушайте меня, — голос Снейпа упал почти до шёпота. — Я стараюсь помочь Вам. Я обещал вашей матушке защитить Вас. Я принёс Непреложный Обет, Драко… Где-то в магловском пригороде её мать стояла на коленях перед полукровкой и торговала тем последним, что у неё оставалось, — чужой жизнью, привязанной к жизни дочери. И на одну секунду — на одну постыдную, детскую секунду — Драко захотелось сесть на пыльную парту и рассказать ему всё. Про шкаф. Про руны, которые она переписывала одиннадцать раз. Про грушу, вернувшуюся из Лютного половинкой — ровной, глянцевой половинкой, срезанной нигде. Про то, что она не спит, считает чужие взятые мячи сквозь подушку в больничном крыле и не справляется, не справляется, не справляется. Переложить эту тяжесть хоть на кого-нибудь. Он взрослый, он умный, он давал Обет — пусть теперь он не спит. Секунда прошла. Обет защищает её. Не мать и даже не отца. В этой формуле не было ни слова о Нарциссе Малфой — мать выторговала жизнь дочери и не подумала о собственной, и если Драко сейчас переложит задание на Снейпа, а Тёмный Лорд об этом узнает — а он узнает, — то расплачиваться не ей. Её-то как раз Обет прикроет. Нет уж. План должен существовать в одной голове. — Значит, придётся Вам его нарушить, потому что я не нуждаюсь в Вашей помощи! Это моё задание, он поручил это мне, и я это сделаю. У меня есть план, и он сработает, просто получается немножко дольше, чем я рассчитывала! Они продолжили пререкаться. Драко изо всех сил старалась избавиться от надоедливого декана, но тот отказывался отступать. Если бы он действительно верил в неё, то не стал бы постоянно держать Крэбба и Гойла после уроков. — Да кому это нужно? — процедила Драко. — Защита от Тёмных искусств — это же всё не на самом деле, сплошное притворство, правда? Как будто кому-то из нас нужно защищаться от Тёмных искусств! — Это притворство, Драко, необходимо для нашего успеха! — голос Снейпа звякнул металлом. — Где бы, по-вашему, я был все эти годы, если бы не умел притворяться? А теперь послушайте меня! Вы ведёте себя неосмотрительно, бродите по коридорам ночью, позволяете себя поймать, а если вы полагаетесь на таких помощничков, как Крэбб и Гойл… Нашего успеха. Драко отметила новое местоимение. Дёшево, профессор. — Не только на них! На моей стороне есть ещё другие люди, получше! — Так расскажите же мне о них, и я смогу… — Знаю, чего Вы добиваетесь! Хотите украсть у меня славу! Она услышала себя со стороны — и едва не рассмеялась. Какая, к Мерлину, слава у задания, придуманного как казнь? Фраза была нарочито глупа, на неё способен только избалованный подросток, и именно этого Драко и добивалась. Над её зеркальной гладью была и вторая поверхность: тщеславная, истеричная, невыносимая девчонка Малфой. Пусть докладывает. Избалованная дрянь не вызывает вопросов. К избалованной дряни никто не полезет в голову — зачем, с ней и так всё ясно. — Вы ведёте себя как ребёнок. Я понимаю, что Вы расстроены арестом отца, но… Как по нотам. Драко развернулась и вышла, не дослушав.

***

Снег был правильный — глубокий и пушистый, он простирался бескрайним нетронутым покрывалом и отливал голубым в сумерках. Тишина была совсем не правильная. В доме было до жути тихо. Бесследно испарились дни, когда Мэнор был полон скрежета ящиков с эльфийским вином и лучшим огневиски, звона начищаемого серебра и хлопанья крыльев сов. Совы в этом году приходили, но какие. Министерская часть списка исчезла, словно двадцати лет приёмов не было вовсе, а остальные ограничились безопасными, обтекаемыми поздравлениями. Паркинсоны желали «стойкости в наступающем году». Мать Гойла прислала засахаренные фрукты с коротким: «Хороших праздников». Все прекрасно знали, на каком счету сейчас Малфои. Не только у Министерства, а там, где это по-настоящему имело значение. Дружить с опальным семейством никто не запрещал, но никто не торопился делать это напоказ. Позволить себе писать от души могла лишь тётушка Белла. Ей, единственной из всех, не к чему было сдерживаться — она была в фаворе и оттуда размашисто изливала свои фанатичные наставления: что праздники — магловская сентиментальность, что Цисси напрасно раскисает, что великие времена требуют великих жертв и что, она надеется, Драко помнит, какая честь ей оказана. Из всех способов напомнить о висящем над ней задании поздравительная открытка была, пожалуй, самым изобретательным. Спрашивать, как у них дела, Белле в голову даже не пришло. В суматохе тревог Тилли не получила иных распоряжений, а потому украсила дом, как обычно: гирлянды остролиста по мраморным перилам, зачарованные белые свечи, нарядная ёлка до потолка с драгоценными игрушками. Получилось похоже на покойника, которого нарядили в парадную мантию к похоронам. Дома было холодно. Камины исправно горели в каждой комнате, как и в любой другой год, но по коридорам сквозил тот особенный холод, который заводится в комнатах, где перестали бывать люди. Намётанный глаз Драко подметил, что некоторые книги стоят в неправильном порядке — видимо, второй обыск Министерства оказался куда более тщательным. В сочельник рассчитанный на тридцать персон стол был накрыт на два прибора — мать распорядилась поставить их рядом, на углу, и от этого огромная столовая казалась ещё пустыннее. Говорили о пустяках: профессор Слагхорн вернулся в школу — да, представь себе, собирает свой клуб, как раньше. (Про список участников Драко не сказала.) Младшей Гринграсс наконец-то подобрали подходящую партию. Драко молча кивнула, стараясь перевести тему, пока к ней снова не пристали с расспросами о Нотте. На её беду, в этом поколении в «Священных двадцати восьми» было слишком мало достойных женихов. К десерту подошла очередь отца — дальше откладывать этот разговор не было ни сил, ни новых дежурных тем. — Я отправила ему посылку ещё в начале месяца. Тёплые вещи, книги. — Пауза. — Не знаю, передали ли. Там никто не отвечает на запросы. Поверенный говорит, нужно ждать. — Какой шикарный совет за сорок галлеонов в час, — сказала Драко. — Выгодное у человека ремесло. — Драко. — Молчу. — Твой отец… — мама выровняла ложечку у края блюдца; она вела себя безукоризненно, и только страсть всё выравнивать выдавала, чего ей это стоило. — Твоему отцу должно быть полегче. Там больше нет дементоров. Драко старалась как можно больше смотреть в тарелку. — Скажи мне, — произнесла мать тоном, каким спрашивают о погоде. — Как продвигаются твои… успехи в школе? Живот премерзко скрутило. Ясное дело, мать спрашивала не про уроки. Даже за глухими стенами Мэнора это никак не называлось. У стен были уши; у эльфов были уши; у самой магии, кажется, в последнее время завелись уши. Можно было сказать правду о бесполезных заклинаниях и возвращающейся кусками груше. Ведь в этом нет ничего страшного. До июня — вечность… и вечности не хватит. — Лучше, чем я рассчитывала, — медленно сказала Драко, подбирая слова. — Осталась, по сути, одна техническая задача, — «зато какая!» — Думаю… думаю, к весне всё будет готово… К её удивлению, такой паршивой лжи оказалось достаточно. Как согревающие чары она окутала мать, позволяя складке на лбу едва заметно разгладиться. Мама поверила сразу же, не задумываясь. Люди с лёгкостью верят тому, что хотят услышать. — Я знала, — сказала она тихо. — Я говорила Белле… Я знала, что ты справишься. Ты всегда была способнее, чем они думали. — Разумеется, справлюсь, — сказала Драко скучающе, скрывая нервозность. — Я же Малфой. Передай мне, пожалуйста, вино, мама. Всего один бокал, не делай такое лицо, мне шестнадцать, а не одиннадцать. Подарки открывали в малом зале возле наряженного покойника. В сочельник после ужина — так уж было у них заведено. Раньше под ёлкой громоздилась целая гора коробок и свёртков: от деловых знакомых, от чиновников Министерства, от попечительского совета Хогвартса, от людей, чьих лиц никто не помнил, — и среди них надо было ещё отыскать несколько самых важных подарков, семейных. В этом году искать было легко. Мать подала ей плоский футляр чёрного бархата. Уголки у него слегка потёрлись от старости, но никто не считал нужным его починить. Внутри на чёрном атласе лежал старинный браслет гоблинской работы. Обрамлённые в белое золото тёмно-синие сапфиры напоминали воду под зимним льдом. — Мама… — Он переходит от матери к дочери, — сказала она. — Мне его отдали в шестнадцать, теперь настала твоя очередь. — Мама, — Драко закрыла футляр и нахмурилась. — Сейчас не время. Я видела счёт от поверенного. И примерно представляю, что Министерство сделало с активами, пока шло разбирательство, и во что обходится… всё. Если ты сейчас начнёшь раздаривать ликвидное, к лету мы будем продавать павлинов. Ты совсем не умеешь распоряжаться деньгами! — Мерлин, — с лёгким смешком сказала она, впервые улыбнувшись за вечер. — Ты говоришь, как гоблин-ростовщик. — Кто-то в этой семье должен. — Я ничего не раздариваю, — мать взяла футляр и сама застегнула браслет на её запястье. — Это передача наследства, а это разные операции, спроси у своих гоблинов. Что бы ни случилось — это твоё, и это всегда можно… — она не договорила. «Унести», — закончила про себя Драко. Всегда можно унести. Небольшое украшение на запястье. Мать дарила ей неприкосновенный запас на чёрный день, и обе это знали, и обе продолжали улыбаться, потому что никто не хотел произносить вслух, на какой случай он предназначен. — Спасибо, мама. Он очень красивый, — сдавленно добавила Драко, чувствуя в горле жжение, как часто бывает от сдерживаемых слёз. Свой подарок она вручила почти небрежно, чтобы разрядить сентиментальную обстановку. Маленькая коробка, заказанная совиной почтой через три посредника: «Blanche». Фирменный аромат маленького парфюмерного дома в Лионе, который закрылся четыре года назад. Белые розы. Мать пахла ими, сколько Драко себя помнила. Этот запах значил «мама» раньше, чем она выучила само слово. Остатки старых партий ещё ходили по рукам, если знать, у кого спрашивать. Поиски заняли три недели и остатки денег с покупки проклятого ожерелья. Мама открыла коробку и замерла. — Твой отец дарил мне их каждое Рождество, — сказала она наконец ровным голосом. — Я всё помню, — сказала Драко. — Это семейное проклятие. Потом был кофе, который никто не пил, и разговор, который иссяк, и во втором часу они разошлись по своим крыльям дома — расцеловавшись в обе щеки, пожелав друг другу спокойной ночи. Две хорошо воспитанные женщины в пустом доме на семьдесят комнат.

***

— Не спешите занимать места! — объявила профессор Спраут на первом уроке нового полугодия. — В этом полугодии, помимо теории, мы перейдём к практике. Вас разобьют на пары, и каждая команда получит по экземпляру растения, которое мы проходили в первом семестре. Вы будете вместе за ним ухаживать и вести журнал наблюдений. Учтите: с одним экземпляром вам предстоит провести не один семестр, а два — растение расписания не читает, а от посадки до цветения путь неблизкий. Этот проект будет считаться половиной вашей годовой оценки. По теплице прошёл ропот. Драко медленно натягивала перчатки из драконьей кожи. Раз их ставят в пары, то, очевидно, она будет работать с Ноттом — они уже давно в одной команде изгоев. Прежде чем она успела его застолбить, Спраут развернула пергамент и объявила: — Перейдём к распределению. Возражения принимаются в письменном виде моим камином. Итак, — прочистила она горло. — Аббот и Нотт. Боунс и Поттер. Бут и Смит. Грейнджер и Макмиллан… Что? — …Лонгботтом и Патил. Малфой и Уизли. — Профессор, — возмущённо выпалила Драко. — ЧТО? — одновременно проревел Уизли. — Межфакультетское сотрудничество, — безмятежно пояснила Спраут, сворачивая свиток. — Уизли, закройте рот, у нас тут летают опылители. — Но она же… но я же… — Уизли обвёл рукой пространство между собой и Драко, как будто там стоял Сами-Знаете-Кто. — Профессор, да мы же… — Поубиваете друг друга, — кивнула Спраут с полным пониманием. — Можете хоть в моей теплице, но не раньше, чем сдадите журнал в конце семестра. Разбирайте горшки! В выделенном им горшке росло нечто тёмно-багровое, и, если бы не многочисленные шипы, оно могло бы сойти на особенно крупный моток шерсти. Полдюжины гибких побегов лениво шарили в воздухе. На концах ближних к ним листьев поблёскивало что-то мелкое и частое. Зубы, поняла Драко. — Фу, — бросил Уизли с чувством. — А это что за дрянь? — Саженец ядовитой тентакулы, — объяснила Спраут, проходя мимо. Она смотрела на горшок с нежностью, которой эта тварь никак не заслуживала. — Скажите, совсем не похож на себя взрослого? Совсем дитя, у неё как раз режутся зубки. Доведёте до первого цветения — получите «превосходно». Да, и обращаю внимание: семена тентакулы относятся к министерскому классу С, поэтому ваш журнал ведётся по министерской форме и подлежит особой проверке. Она удалилась, и между ними с рыжей жердью воцарилось неловкое молчание. — Десять галлеонов, — внезапно выпалил Уизли. — Что? — Столько стоит семечко у перекупщиков, — непринуждённо пожал он плечами. — Это же класс С. Фред с Джорджем в своё время чуть не… — А ты всё ищешь, где бы урвать пару кнатов, — протянула Драко. — Сходи на станцию в Хогсмиде, пошарь под лавками. — Учись у меня, пока можешь. Тебе пригодится, Малфой. Ей полагалось ответить колкостью, но слова почему-то не шли. Перед глазами некстати встали и счёт от поверенного, и министерская опись, и браслет, который «всегда можно…». Он сказал это наугад, просто чтобы её куснуть, и попал в яблочко. Самым отвратительным в новой жизни было то, что нищий Уизли разбирался в её перспективах лучше, чем она год назад. Драко промолчала. Уизли, не веря своему счастью, выждал секунду — последнее слово ещё никогда не оставалось за ним, он явно не знал, куда его девать, — и на всякий случай отвернулся к горшку с коротким: «Ладно, раньше начнём — раньше закончим», — пока не отняли. Она тем временем открыла журнал. Толстая тетрадь была обёрнута клеёнчатой обложкой с министерским штампом в углу. Страницы были разлинованы на три столбика: «дата», «наблюдение», «подпись». На форзаце полагалось указать наименование экземпляра. — Экземпляр семь дробь два, — диктовала она себе под нос, выводя данные аккуратным почерком. — Тентакула ядовитая, саженец… Уизли бесцеремонно заглянул в тетрадь у неё из-за плеча: — Скукота. Назовём его Пушок. — Мы не будем называть его Пушок. — У Хагрида на первом курсе трёхголовый пёс был, его тоже звали Пушок. Нормальная традиция: чем тварь гаже, тем имя ласковей. — Он подумал. — Или Драко. Смотри, она даже на тебя похожа: ядовитая дрянь, прикидывается цветочком, пока выбирает, кого цапнуть. — Запись первая, — нараспев произнесла Драко, отказывая ему в удовольствии развести её на эмоции из-за такой детской издёвки. — «Партнёр по проекту продемонстрировал свой интеллектуальный уровень экземпляру. Экземпляр пока лидирует», — тщательно выводила она в тетради. — Дай сюда… — Не забудь про подпись, Уизли. Журнал официальный, сдаётся на проверку. Всё, что ты в нём напишешь, прочтёт профессор Спраут, так что рекомендую сначала уточнить у Грейнджер, как пишется «интеллектуальный». Уизли, как ему свойственно, моментально побагровел и наклонился над горшком. Этого делать не стоило: нависать над тентакулой означало изображать собой хищную птицу, а на них у тентакул рефлекс. Страница четыреста двенадцать «1000 магических растений и грибов». Не отдавая себе отчёт, Драко даже открыла рот, чтобы сказать об этом, но тентакула оказалась быстрее. Побег обвил уизлиевское запястье и дёрнул к листьям, ждавшим его с распахнутыми зубами. Загрохотала упавшая лейка, а у соседнего стола что-то взвизгнуло — кажется, Ханна Аббот. — Да оторвись ты… Малфой! Не стой столбом! О нет, столбом она не стояла. Оперевшись на стол, Драко склонила голову набок и с детским восторгом наблюдала за действом. Тентакула тем временем примеривалась к красному галстуку. — Запись вторая, — сказала Драко задумчиво. — «Экземпляр проявляет здоровый аппетит и отвратительный вкус». — МАЛФОЙ! — перехватил Уизли один из побегов. — Ну что ты орёшь. Ты учебник не читал? У основания каждого побега есть узел, если на него нажать — побег складывается. Не дави на сам шип, он ядовитый даже у саженцев. — Отлично. Нажимай. — Я? У меня заняты руки журналом. — Какая же ты мразь! Театрально вздохнув, Драко закатила глаза и словно нехотя закрыла журнал. Затем подняла бесхозные секаторы, медленно подошла к горшку и нажала тупой стороной на нужный узел. Тентакула оскорблённо отпустила свою добычу и прикинулась безобидным цветочком. — Не воображай, что я тебя спасала, — сказала Драко прежде, чем он успел что-то заявить. — Если она тебя сожрёт, «тролль» поставят нам обоим. Я не намерена идти на пересдачу из-за того, что ты не способен поделить теплицу с кустом. — Я и не воображал, — Уизли разглядывал запястье, на котором наливался браслет из красных полос. Драко заметила странные шрамы, проступающие бледными спиралями на веснушчатой коже. — Больно же, зараза… Слушай, а она всегда так будет? — Пока ты нависаешь над ней сверху — да. Ты напоминаешь им хищную птицу, и срабатывает рефлекс. Подходи сбоку и медленно. Вдруг Уизли ухмыльнулся: — Как к тебе, в общем. — Запись третья, — огрызнулась Драко. — «Установлена несовместимость экземпляра с одним из кураторов. Ведётся работа». Пересадку в новый горшок тентакула встретила в штыки — точнее, в шипы: побеги хлестали по любой тени, и подобраться к корням не выходило ни сбоку, ни медленно. Драко уже прикидывала, не нажать ли на все шесть узлов сразу (учебник не рекомендовал: это большой стресс, и тогда прощай цветение), когда Уизли молча отошёл к ящику с подкормкой, выудил из него сушёную мокрицу и швырнул её на дальний край стола. Все шесть побегов рванули за едой. — Гномов так от грядок отманивают, — пояснил он, уже орудуя совком. — Кидаешь корку сыра в один конец сада — копаешь в другом. Любая тварь, у которой желудок больше мозга, ведёт себя одинаково. Вот и Пушок не исключение. Чего замерла? У нас секунд тридцать. Драко держала корневой ком под нужным углом, Уизли быстро обжал землю, и к возвращению голодных побегов саженец сидел в новом просторном горшке так прочно, словно всегда там и рос. Подумав, Драко установила на корни утепляющий купол из каскадных чар. Уизли посмотрел на него, открыл рот, явно собираясь сказать «выпендрёж», но затем перевёл взгляд на её лицо и сказал: — …Сойдёт. Драко лишь моргнула, но ей было лень придумывать новые шутки. Дальше работали молча, и в какой-то момент выяснилось, что втроём у них выходит почти сносно: она знала, что и сколько, он соображал, как и чем, тентакула жрала мокриц и не возражала. Это открытие показалось Драко не особенно приятным, и она поспешила убрать его подальше на задворки разума. Урок подходил к концу. Уизли стянул рукавицы и полез поправить съехавший галстук, и тут у ворота блеснуло золото. Толстая, аляповатая цепочка с подвеской, которую он торопливо запихнул обратно, но Драко успела прочитать: «Мой любимый». Драко прыснула, замаскировав смешок под кашель. Судя по всему, носил он его без особого желания, а потому уголок губ Драко с некоторым злорадным удовольствием дёрнулся вверх. — Какая прелесть, — сказала она, кивнув на воротник. — Рождественский подарок? Передай Браун, что у неё дивное чувство меры. Я бы добавила гравировку с обратной стороны — кличку и адрес, куда тебя вернуть, если потеряешься. Сработало безотказно: Уизли густо покраснел от воротника до ушей. — Не твоё… — он запнулся, затолкал подвеску глубже и насупился. — Хоть кто-то делает мне подарки, ясно? Не всем же присылают фамильные бриллианты. — Сапфиры, — машинально поправила Драко. — Что? — Ничего. — Я же про бриллианты наугад сказал, — хмыкнул он. — Сапфиры, значит. Поздравляю. Бери, пока можешь. Если в его голосе и сквозила зависть, то Драко этого не заметила. Если бы он только знал… Не дай Мерлин, он узнает. — Запись четвёртая, — сузив глаза, она снова распахнула тетрадь. — «Куратору Уизли рекомендовано сосредоточиться на экземпляре», — водила она пером, не касаясь бумаги. — Ага, — сказал Уизли, невероятно довольный собой, и вернулся к лотку с рассадой. — Шевелитесь, шестой курс! — крикнула Спраут от дверей. — Сдаём журналы с первой записью, расписание дежурств — на доске! Дежурим парами, по очереди, нечего мне устраивать толчею в теплицах. Драко подошла ближе, чтобы переписать график, и на полпути поняла, что на неё смотрит Уизли. Не зыркает, не сверлит ненавидящим взглядом, к которому она привыкла, а просто смотрит. Хмурится, словно пытается вчитаться во что-то совершенно неразборчивое. Секунда. Две. Три — что, согласитесь, уже неприлично. — На что уставился? — Ни на что, — он мгновенно уткнулся в свой край лотка. Уши, не успевшие отойти от прошлого раза, вспыхнули заново. — Вот и смотри в своё «ни на что». Она подвела под первой страницей аккуратную черту и протянула журнал Спраут. Лишь она, Уизли и агрессивная коряга. Это будет очень, очень долгий семестр.