Десять причин моей ненависти

Со стороны поля для квиддича раздавался гвалт: гриффиндорцы заканчивали тренировку, и ветер приносил обрывки воплей Поттера вперемешку с руганью. — Малфой! Голос заставил её остановиться, и на секунду — ровно на секунду, не больше — Драко удивилась. Что ему могло понадобиться? Отнять у неё время, которого и без того катастрофически ни на что не хватало? Уизли трусцой нагонял её со стороны раздевалок, всё ещё в форме, с растрёпанными от полёта волосами и красными от холода ушами — впрочем, у него они почти всегда были того или иного оттенка красного. — Чего тебе, Уизли? — Завтра, — остановился он в шаге от неё, переводя дыхание. — У меня экзамен по аппарации. В Хогсмиде… С утра. — Поздравляю. Прибежал похвастаться? — У меня по графику дежурство с Пушком. Прикроешь? — А раньше не мог сказать, придурок? Специально подгадал, когда я уже возвращаюсь с захватывающего сеанса прополки? — Нет, так совпало, тренировка… — Ну чего ты мямлишь? — вконец разозлилась Драко. — Если уж хватило наглости отлынивать, то хоть стой на своём. — Я хотел попросить за завтраком! — рявкнул Уизли в ответ. — Но Гарри лютует, поставил кучу тренировок. Она лишь хмыкнула. — Пойми же, у нас финал через три недели! Ты же сама в команде. Пожалуйста? Не то чтобы у неё было много дел, кроме Шкафа и душевных терзаний об участи своей семьи. Однако любезничать с Уизли ей тоже было незачем. — Заманчивое предложение, — протянула Драко, стаскивая перчатку и делая вид, что рассматривает грязь под ногтями. — А что мне с этого? — То же, что и обычно, — он закатил глаза. — Я подменю тебя в другой день. — В прошлый раз ты перепутал драконий навоз с гербицидом, и Пушок чуть не сдох. — Один раз такое было! — возмущённо вспыхнул Уизли. — Один! — Один раз, о котором я знаю, — уточнила она со всей возможной ядовитостью. — Ну тогда тебе тем более выгодно взять лишнее дежурство, — сопроводил он свои слова наглой ухмылкой. — Ладно, — процедила Драко сквозь зубы. — Прикрою. Но ты возьмёшь две лишних смены, Уизли, я не благотворительная организация. — Кто бы сомневался, — буркнул он. Однако, к её удивлению, не стал торговаться. — Держи, — сказал он вдруг, и не успела она сообразить, что происходит, как в воздухе мелькнул свёрнутый в трубку пергамент и полетел прямо ей в лицо. Рефлексы Драко сработали быстрее здравого смысла, и она поймала свиток свободной — левой — рукой, и в этот единственный несчастный полусекундный рывок, рукав мантии съехал на добрый дюйм выше запястья. Лицо обдало жаром, а сердце пропустило удар. Драко развернула перехват так, чтобы свободная рука тут же одёрнула ткань обратно — движение вышло почти незаметным, будто она просто поправляла манжету. Почти. Уизли не смотрел на её запястье, но, прищурившись, осматривал с головы до ног. Затем его взгляд вернулся к её лицу и задержался там на мгновение дольше, чем требовалось для простой издёвки. Возможно, в это выражение лица он вкладывал задумчивость, но выглядел он при этом потрясающе тупорылым. В ярко-голубых глазах мелькнула искра интереса. — Ты всегда мёрзнешь? — спросил он. — На улице плюс восемнадцать, солнце, а ты напялила шерстяной свитер под мантию. Внутри у Драко поднялась короткая, злая волна. Год идеальной, выверенной осторожности, а тут она чуть не спалилась на пустом месте, из-за брошенного куска пергамента, а всё из-за недосыпа и небрежности, за которую в иных обстоятельствах она бы вздёрнула кого угодно другого. Свитер и вправду был не по погоде. «С каких пор тебя вообще заботит, что я ношу, Уизли», — подумала она, но вслух этого не сказала. — Случается, — сказала она вместо этого. — В подземельях, знаешь ли, нежарко. А ты что, не умеешь накладывать на одежду охлаждающие чары? Научить? Ложь выскочила у неё изо рта легче, чем она ожидала. Признаться, ей было физически неприятно лгать по такому пустяку. Малфои не оправдываются. — Ну, дело твоё, — Уизли пожал плечами, явно теряя интерес к теме. — Не свались там от переутомления в теплице, что ли. — Раньше тебя расщепит на аппарации, — не удержалась она. — Слышала, что нужно одновременно удерживать в голове место назначения, сосредоточенность и неторопливость. А у тебя с каждым и по отдельности туго. — Ха-ха, — сказал он без всякого веселья. — Я, между прочим, три недели тренировался. С Гарри и Гермионой, между прочим. Мы даже кольцо в гостиной начертили, между прочим. — Три «между прочим», — заметила Драко. — Ты явно нервничаешь. — Вот именно, — неожиданно легко согласился он. — Поэтому мне и нужно, чтобы ты отработала за меня, — буркнул он. Не успела она подобрать слова для ответа, как он спросил: — Придёшь поболеть за мой провал? — Только если мне разрешат вслух комментировать, — усмехнулась она. Уизли странно фыркнул и, не прощаясь толком, махнул рукой и отправился в сторону замка, будто вспомнил внезапно о какой-то неотложной надобности. Драко проводила его взглядом. В теплицы ей уже было не надо, а идти за ним хвостом ей не хотелось. Не придумав ничего лучше, она пошла в сарай для мётел. Может, удастся пролететь кружок над озером, проветрить голову.

***

— Она вернулась! — донёсся до Драко восторженный шёпот с гриффиндорского стола, и, подняв глаза от тарелки, она увидела то, чего отчаянно ждала и одновременно неимоверно страшилась: Кэти Белл. Живая, со здоровым румянцем она стояла в кольце своих подруг, которые обнимали её так, будто боялись, что она может раствориться в воздухе. Драко застыла с вилкой на полпути ко рту. Она не знала, как к этому относиться. В какой-то мере это была возможность. Если Кэти заговорит — если хоть крошечная полезная деталь всплывёт об ожерелье и встрече в «Трёх мётлах», — то расследование само поползёт в нужную сторону, и вся эта проклятая затея со Шкафом станет чужой проблемой, а не только её. Дамблдор, как ни странно это признавать, умный человек и величайший волшебник. С другой стороны, уже был май на носу, и много что изменилось с той осенней вылазки в Хогсмид. Драко вслушивалась в обрывки разговоров. «Ничего не помню, — говорила Кэти в очередной раз кому-то из своего окружения. — Совсем ничего, врачи говорят, так бывает». Но один раз она всё же обронила: «Я точно помню, что сама открывала дверь. Значит, кто бы это ни был, он уже был внутри». Один вопрос, один толчок в правильную сторону — и всё вскрылось бы само. Никто не толкнул дверь. Дни шли, и Кэти повторяла своё «не помню» всё реже, потому что спрашивать её об этом надоело даже самым любопытным. Никто не пришёл ни к Драко, ни к декану Слизерина, ни, судя по всему, к Дамблдору с новыми вопросами об ожерелье. Расследование, если оно вообще велось, сошло на нет. Впрочем, ничего нового. С учениками Хогвартса каждый год что-то случалось, и Министерство это нисколько не заботило. В последние две недели у Гриффиндора, по слухам, выдались лучшие тренировки за весь капитанский срок Поттера. У Драко эти же две недели вышли худшими за весь учебный год. Слагхорн, во всяком случае, на последнем занятии оказался достаточно любезен, чтобы не заметить, как сильно её руки дрожали над котлом: он поставил ей «удовлетворительно» за зелье, которое неделей раньше вышло бы у неё безупречным, а она даже не нашла в себе сил толком расстроиться — просто убрала котёл, кивнула на прощание и ушла, оставив позади разочарованный вздох профессора. Пэнси дважды пыталась вытащить её на прогулку, один раз — на ужин пораньше, чтобы, как она выразилась, «нормально посплетничать без Блейза с Ноттом», и оба раза натыкалась на вежливый, но твёрдый отказ: смены у Пушка, эссе, которые с каждым уроком становились всё длиннее и энергозатратнее, проклятый Шкаф. Можно было по пальцам пересчитать дни без мигрени. К концу второй недели Пэнси перестала спрашивать вовсе, и Драко поймала себя на том, что испытывает от этого не облегчение, а что-то куда более гнилостное и неприятное, разбираться в чём не было ни сил, ни желания. Одним солнечным, какое бывает только в начале мая, утром пришло письмо. Оно опускалось перед ней на стол вместе с её сердцем — в желудок. На конверте не было никаких опознавательных знаков, и Драко уже знала, что ничего хорошего от него ждать не придётся. Почерк на пергаменте был неровным, будто рука отправителя то и дело срывалась в спешке или в чём-то похуже — лучше об этом лишний раз не думать. Строчки плясали то вверх, то вниз:       «Моя дорогая племянница,       отрадно знать, что ты всё ещё жива и здорова, хотя, признаться, я ожидала от тебя большего рвения. Кэрроу говорят, что путь до сих пор не налажен. Яксли выбился из сил посылать тебе сов с инструкциями от Боргина. В чём дело?       Время, знаешь ли, не бесконечно, и даже у самых понимающих и великодушных людей терпение рано или поздно заканчивается. Тёмный Лорд снова спрашивал о тебе. Я, разумеется, заверила его, что моя дорогая племянница трудится не покладая рук день и ночь, что она — истинная Малфой и настоящая Блэк, достойная своих родов, фамилии и крови.       Надеюсь, я не солгала.       С любовью, твоя тётя Б.» Драко прочитала письмо трижды, и с каждым разом она дышала всё ровнее, а сердце било в ушах всё тише. Этому её тоже научила тётя, пусть и не нарочно. К третьему разу пальцы наконец-то перестали дрожать. Ответить следовало немедленно. Промедление читалось той стороной как слабость, а слабость — как приглашение напомнить о себе ещё раз, куда менее вежливым способом. Осмотревшись и убедившись, что каждый за столом занят своими делами, Драко украдкой достала пергамент, перо и принялась быстро писать. Строчки были ровными, ни одной кляксы, ни одной описки — стены, которые Белла сама возвела в её голове прошлым летом, отлично годились и на то, чтобы держать снаружи саму Беллу. Никто никогда не догадается, чего ей это стоило.       «Дорогая тётушка Белла,       дело продвигается согласно плану. Не вижу причин для беспокойства ни у тебя, ни у кого-либо ещё.       Драко» Ни слова больше. Ни слова меньше. Она запечатала конверт переливающимся чёрным сургучом Блэков, оставила печать Малфоев и отправила его, не потрудившись указать имя адресата. Альтаир разберётся. До конца дня она чувствовала, как внутри неё расширяется холодная, тщательно контролируемая пустота — самое безопасное место, какое она умела строить. Часы тянулись неумолимо медленно, как смола, а Драко в ней была попавшей в ловушку букашкой, участь которой стать янтарём, погребённым под толщей времени и забвения. Той же ночью она пошла в комнату спрятанных вещей, и ей уже было совершенно всё равно, свободны ли Крэбб или Гойл. В зачарованном царстве хлама её смиренно ждал её злейший враг. Искалеченный и хитроумный, совершенно непоколебимый — разгадка сломанного Шкафа была так близко, её почти можно почувствовать кончиками пальцев, и в то же время бесконечно далеко. Недавно Драко удалось достичь прогресса: отправленное накануне яблоко вернулось надкусанным. Так откусить его мог лишь оборотень. Однако, когда истерический, безудержный, ликующий смех сошёл на нет, оказалось, что радоваться было рано. Неодушевлённым предметам всё равно, вернутся ли они целыми. Неживое поддалось. Птицы — нет. Драко наколдовала канарейку, осторожно обхватила её двумя ладонями, стараясь не повредить ни пёрышка, зная заранее, что осторожность ничего не изменит, и посадила её в Шкаф. Она произнесла старинное заклинание, написанное шифром в одном из мятых писем от Яксли, такое сложное, что его приходилось читать по слогам. Писк смолк. Секунда тишины, другая, минута. Драко со вздохом открыла Шкаф. Перед ней лежало вывернутое наизнанку тельце с размазанными по дну кишками. Смотреть на него было физически невозможно дольше пары секунд. Оставалось лишь утешать себя, что эта птица никогда не была по-настоящему живой. Испарив останки, Драко попробовала снова, изменив движение палочки на долю секунды, будто разница в замахе могла что-то исправить. Вторая канарейка вернулась почти целой — почти, если не считать того, что одно крыло проросло не с той стороны тела, а клюв оказался там, где полагалось быть глазу. Зажав рот ладонью, Драко подождала, пока отступит тошнота, и снова взялась за палочку. Третья канарейка и вовсе никуда не делась. Она пересчитывала попытки сначала по пальцам, потом просто потеряла счёт где-то между полуночью и двумя часами ночи. К этому времени комната успела наполниться десятком мелких, неправильных смертей, а её собственные руки — бурыми разводами, которые пахли железом и засыхали крошащейся ржавой пылью. Драко больше не думала ни о наказании, ни об Азкабане, ни о приказах. В её голове не осталось ничего, кроме механических, пустых движений. Взмах. Заклинание. Хруст костей. Испарить останки. Взмах. Она стёрла ладони в кровь о древко палочки. Как бы сильно ей ни хотелось, Драко не плакала. Плакать значило признать, что происходящее имеет над ней власть, а признавать это в одиночестве посреди комнаты, набитой чужими секретами, было ещё унизительнее, чем плакать перед кем-то живым. Вместо этого она садилась прямо на холодный пол, медленно считала до десяти и тупо создавала следующую птицу. К рассвету даже наколдованные канарейки закончились — вернее, почти иссякли её магические силы, — и Драко на негнущихся ногах вернулась в спальню и отмыла руки до красноты. Она тёрла, тёрла и тёрла заскорузлую кровь, как какой-то сквиб или, ещё хуже, магл, пока не проступила свежая, алая, от её собственной изодранной кожи.       «Дорогая мама, — села Драко за ещё одно письмо. Ложиться спать не было смысла, сон постепенно ускользал от неё, так же как и ответы, и удача, и попросту рассудок. —       у меня всё хорошо. Предметы для Ж.А.Б.А. очень интересные. Да, задают нещадно, но я много занимаюсь, и преподаватели довольны. Наконец-то наступила хорошая погода. Жаль, что Слизерин не попал в финал Кубка квиддича, но, с другой стороны, у меня теперь больше времени на внеклассные занятия.       Возможно, нам придётся отложить летнюю поездку, и у меня останется слишком много домашней работы, но я сделаю всё, что смогу.       Не переживай за меня, прошу. Со мной действительно всё в порядке. Я не забываю есть!              Береги себя,       Твоя Драко» Она снова перечитала письмо. Написано оно было безупречно. Ни одна буква не посмела выбиться из строки, каждое слово было на своём месте. Драко было удивилась, откуда взялась такая твёрдость руки, которая всего час назад держала мёртвую птицу, и лёгкость во лжи после бессонной ночи. Должно быть, дело привычки. У неё в последнее время было так много практики.

***

От усталости к концу дня воздух казался густым и плотным, словно Драко ходила по коридорам, залитым золотистой патокой. Ноги сами принесли её в туалет. На шестом этаже в него мало кто заглядывал, и ей хотелось как можно скорее оказаться подальше от коридоров, где в любой момент может кто-то пройти, от Пэнси с её вечными вопросами и сплетнями, от других патрулирующих старост — от всего, что требовало держать лицо. В полузаброшенном помещении пахло холодным отсыревшим кафелем и засохшим старым мылом. Зеркало над раковиной треснуло, но сюда никто не приходил, а оттого никто не заботился его починкой. В нём отражалось её жалкое подобие: бледная полупрозрачная кожа, глубокие исчерна-фиолетовые синяки под глазами, заострившиеся скулы, обветренные губы. Они были испещрены тонкими, как кровавая паутина, ранками — Драко пристрастилась отдирать крошечные заусенцы зубами. Её слегка мутило, и она оперлась на край раковины. — Вот ты где, — прошелестел голос Миртл со стороны кабинок. — Выглядишь отвратительно. Хуже покойницы. Казалось бы, какая глупость, сущий пустяк. Но почему-то эти слова стали для Драко последней каплей. Из её груди вырвался ревущий вскрик. В нём было столько боли, что поначалу даже не шли слёзы. Ей хотелось выть, царапать ногтями белый фаянс, содрать с левой руки эту проклятую метку обломком треснутого зеркала. Возможно, утопиться в одном из этих старых унитазов, и будь что будет. Слёзы хлынули из глаз, падая крупными каплями на одежду, стекая по щекам прохладными ручейками. Драко содрогалась всем телом, уродливо шмыгая носом, беззвучно раскрывала рот, обнажая дёсны, не давая воплям отчаяния вырваться наружу, а горло горело, как от самой яростной ангины. Галстук душил, но этому была даже благодарна и не стала его распускать. Ей хотелось одновременно орать и никогда больше не произнести ни звука. Она никак не могла остановиться, она целиком и полностью стала этим гротескным плачем, который придавливал её всё ниже и ниже к раковине гранитной плитой невыполнимых условий и невыносимой ответственности. Драко хрипло дышала, хватая ртом воздух, силилась шмыгнуть заложенным ядовитыми соплями носом, которые выходили пузырями, и тряслась от слёз, которые капали ей за воротник. Неизвестно, сколько прошло времени. Казалось, целая вечность. Ноги стали ватными, и Драко наконец удалось совладать со своим дыханием, прерывисто втягивая воздух с сипящими хрипами. — Ну не надо… — раздался из кабинки голос Миртл. — Не надо… Расскажи мне, что тебя мучает… Я тебе помогу… — Никто мне не поможет, — с трудом выдавила Драко, которую всё ещё потряхивало от медленно стихавших рыданий. — Я не могу этого сделать… не могу… не получается… А если не сделаю поскорее, он сказал, что убьёт меня. Она никогда не произносила этого вслух, и ей стало страшно, как никогда прежде. Из глаз снова хлынули слёзы — на этот раз горячие, злые. Она даже не пыталась их сдерживать, позволяя рыданиям с новой силой жечь в груди и обжигать горло. Соль её страданий смешивалась со слоем серой пыли в раковине. Драко подняла голову, чтобы оценить, насколько выглядит жалко, и встретилась с отражением зелёных глаз. Круглые очки, чёрные, всегда лохматые волосы, омерзительный шрам — источник всех её проблем. На мгновение всё свелось к одной мысли: Поттер видел. Поттер видел её слёзы и слышал о её задании. Её бросило в холодный пот, у неё не осталось ни сил, ни трезвых мыслей, подобную ярость она познала впервые. Палочка оказалась в руке раньше, чем она успела подумать, что делает. Мощное заклятье пролетело мимо урода, разбив лампу у него над плечом. Он ответил чем-то невербальным, но её реакция после летних тренировок была превосходной. Отшатнувшись назад, Драко моментально отбила заклинание и занесла палочку снова. Где-то в отдалении завизжала Плакса Миртл. Взорвалась мусорная корзина позади Гарри; его собственное заклятие рикошетом от стены разнесло бачок под кабинкой с привидением, и по полу хлынула вода, безжалостно заливая её туфли, юбку, всё вокруг. Поттер поскользнулся. Она бросилась вперёд, движимая гремучей смесью паники пополам с бешенством и услышала собственный голос, разбитый и совершенно ей не принадлежащий: — Кру… — СЕКТУМСЕМПРА! Боль пришла не сразу. В неё попало заклинание, и через долю секунды хлынула кровь, столько крови, что Драко не сразу поняла, что уже не стоит на ногах, а падает, оседает в воду, красную теперь и тёплую вокруг неё. Палочка выскользнула из ослабевшей правой руки. Нужно придумать, как выболтать себя за использование Круциатуса. Поттер обязательно наябедничает профессорам. Её пронзили тысячи ножей и искололи сотни кинжалов. Пожалуй, даже это лучше агонии Круцио. Уж тем более лучше умереть так, чем от руки Тёмного Лорда. Подлый ублюдок придумает самую изощрённую расплату… — УБИЙСТВО! — раздавался сквозь толщу воды визг Миртл. — УБИЙСТВО! Слава Мерлину. Последняя мысль угасла в её сознании, и Драко погрузилась во тьму.

***

Первое, что она сделала, очнувшись, — проверила левый рукав. На ней была больничная сорочка, рукава которой едва доставали до локтя. Однако от него до самой ладони шла тугая повязка, пропитанная настойкой бадьяна. Бинт был намотан не так, как это обычно делала Помфри. Какое-то время Драко рассматривала сероватую ткань, быстро догадавшись, что это дело рук Снейпа. И следом она позволила себе заметить тупую боль, пульсирующую крошечными очагами по всей груди, и горьковато-древесный привкус во рту, как будто она долго жевала кору. Кончики пальцев скользнули по сухим корочкам царапин на её щеке. Больничное крыло тонуло в вечернем полумраке. За окном почти стемнело — судя по всему, час был поздний. Однако было трудно понять, прошли ли сутки или ещё нет. Драко попыталась вспомнить, сколько раз — если вообще — она приходила в сознание за это время, и не смогла. — Наконец-то! — раздался по-театральному надрывный голос. Паркинсон возникла у её койки так стремительно, будто караулила пробуждение за занавеской. В руках у неё была внушительная стопка «Ведьминого досуга», которую она тут же водрузила на тумбочку. — Я думала, ты собираешься проспать весь семестр. Вчера ты вообще не реагировала, я приходила, а ты лежишь и лежишь, как бревно. Вид кошмарный, если честно. — Спасибо, — сухо сказала Драко. Голос вышел хриплым и чужим. — Очень приятно слышать. — Мадам Помфри чуть не выставила меня силой, — Пэнси плюхнулась на край кровати без всякого приглашения. — Но я же не могла не прийти. Ты не представляешь, что творится! Поттера обязаны были исключить, право слово, обязаны, а вместо этого только назначали отработки по субботам, представляешь? Дамблдор достал! Никто не может тронуть его золотого мальчика! Драко молчала, слушая вполуха. Разговор лился мимо неё привычным потоком, пока она гадала, как Снейпу удалось водрузить на её руку повязку. Может, на ней чары рассеивания внимания?.. — А Плакса Миртл теперь мечется по всей школе и рассказывает эту историю каждому туалету, представляешь. Версия такая: ты пыталась применить Непростительное к Поттеру, а он тебя изрезал из самообороны. — Пэнси наклонилась ближе, понизив голос. — Это ведь неправда? Хотя знаешь, я бы не осудила. — Тебе бы поменьше собирать слухи, — сказала Драко, глядя в потолок. — А то ты уже даже с привидениями уши развесила. — А что ты вообще там делала? В этом туалете. Почему именно там, почему с Плаксой Миртл, я всё голову ломаю… — Я просто хотела побыть одной, — бесстрастно солгала Драко. — Там тихо, не думала, что кому-то есть дело до этого туалета. — В туалете для мальчиков? «Да? Моргана меня раздери». — Э-э… Я просто ошиблась дверью, — и вот это уже было чистой правдой. Она была готова поклясться, что была в туалете для девочек. — А ты правда плакала? — не унималась Пэнси. — Миртл клянётся, что ты плакала. — Миртл — надоедливое привидение с богатым воображением, — процедила Драко. — Там из-за разбитого Поттером бачка случился потоп, если ты не заметила. Может, у меня просто было мокрое лицо. Пэнси, судя по всему, купилась — или предпочла сделать вид, что купилась, что в её случае было почти равнозначно. — Ну ладно. — Она окинула Драко оценивающим взглядом. — А шрамы будут? Этот сучёныш тебе лицо исполосовал! Скажи мне, что не будет шрамов, это же катастрофа! — Понятия не имею, — честно ответила Драко, машинально коснувшись повязки на руке. Что удивительнее всего, возможность изуродованного лица её ничуть не тронула. Шрамы от заклятий — это сущий пустяк по сравнению с уродливым клеймом, которое не сможет свести ни один зельевар в мире. Но об этом Пэнси знать не полагалось, и потому Драко просто прикрыла глаза, изображая усталость. Пэнси болтала ещё какое-то время: про новую помаду, про то, что кто-то из рэйвенкловцев якобы подрался с хаффлпаффцем из-за места в библиотеке, про то, что Блейз от недосыпа наорал на первокурсников, про то, что одна из Патил увела у другой парня, этого, как его, Финч-Флетчли, — в общем, несла бессмысленную чушь, но Драко была ей даже благодарна. Чем дольше она делала вид, что слушает поток сплетен, тем меньше ей надо было думать о своём положении и спешно искать новое решение для своего задания. — Короче, — заключила Пэнси, разглаживая складки на покрывале с преувеличенной аккуратностью, — ты столько всего пропустила. Хорошо, что я тут, держу тебя в курсе. — Спасибо, — не глядя на неё, бесстрастно отозвалась Драко. — Что бы я делала без информации о том, с кем встречается Патил. — Вот тебе всё равно, а Браун из-за этого устроила такую сцену на прорицаниях! — хихикнула Паркинсон. — Такая лицемерка, теперь когда у неё появилось время от облизывания Уизли, сразу вспомнила о своей подруге. — Как же Уизли переживает, что его больше не облизывают, — хмыкнула Драко. — В смысле? Они же расстались. — Да ладно? В этот момент дверь больничного крыла скрипнула, и обе девушки одновременно повернули головы. На пороге с неожиданно смущённым лицом замер Рон Уизли. На нём была обычная одежда, а не школьная форма, а в руках какой-то свёрток. Выглядел он так, будто уже сто раз пожалел, что вообще сюда пришёл. Пэнси мгновенно выпрямилась и сузила глаза. — А ты что тут забыл? — процедила она. — У нас тут вообще-то приватный разговор. — Не заметил вывески, — буркнул Уизли. — Мадам Помфри строго-настрого запретила посещения, — заявила Пэнси. Драко еле сдержала смешок. Если бы это было так, то Паркинсон бы сейчас тут не сидела. Ложь ей давалась на удивление легко. Уизли замялся, нервно переступив с ноги на ногу. На лбу проступила складка, возможно, это вылезли остатки его мозга от усиленных раздумий. Он к такому не привык. — Мадам Помфри просила, — он неопределённо мотнул головой в сторону свёртка, — занести кое-что. — А ты тут при чём? — вкрадчиво уточнила Пэнси. Драко наблюдала за разворачивающейся сценой, и вместо привычного желания съязвить почувствовала лишь внезапную растерянность, которую она не могла себе объяснить. Зачем он здесь? Видно же, что врёт. Такой нелепой лжи она давненько не встречала, ей даже стало любопытно. Пожалуй, это было самое забавное представление из всех, что ей доводилось видеть за долгое время. Она изо всех сил сдерживала ползущие вверх уголки губ. — Я, э-э, под руку подвернулся. Заходил перед матчем. Нервы, ну, это самое… зелье. — Положи на тумбочку, Уизли, — неожиданно для самой себя произнесла Драко. — И передай Помфри, что я выпью её микстуру позже. Закрой рот, пока на воротник не накапал. Паркинсон недовольно поджала губы, лишившись повода для скандала, и заявила, что отправляется ужинать, пока ещё что-то осталось от Крэбба и Гойла. Драко же молчала, разглядывая его со своей подушки, — и именно поэтому, наверное, заметила то, что укрылось от Пэнси: как у Уизли предательски полыхали уши.