Apple & Tree

Сирены приблизились. Хлопнули дверцы машин. Кто-то побежал по мокрому асфальту. Прозвучали приказы — грубо, отрывисто. Но вместо конкретных слов он услышал бульканье. Вслед за ними прогремело несколько выстрелов. «Стоять, сука!» — рявкнул кто-то из миротворцев. Над головой в свете фонарей промелькнули белые шлемы. Один, два, три, четыре… Чёрные берцы прочавкали по лужам прямо около его лица, и холодные брызги полетели на щёки. Он не думал о грязи, потому что холодок этих капель приятно освежал. Хотелось окунуться всей головой в прохладную воду и щедро зачерпнуть её стянутым от сухости языком. — Сэр! Мы нашли их, — раздался над головой механический, как у робота, голос и свисток. Он прозвучал слева. Тиберий попытался повернуть голову так, чтобы разглядеть, кто стоит рядом, но тело не послушалось. Его тут же замутило. Он захныкал, чувствуя, как неприятный липкий ком подкатывает к горлу. — Живые. Оба. — Миротворец ткнул ботинком в плечо Тиберия, затем раздвинул пальцами его веки. — Типичные малолетки: нахерачились до усрачки. Совсем не чувствуют, когда пора заканчивать вечеринку. Тиберий издал краткий стон, пытаясь попросить о помощи, но от усилия всё закружилось перед глазами. Чья-то сильная рука схватила его за плечо и рванула вверх. Стена, плакат, мусорные баки, рыжая макушка Марка, чёрное беззвёздное небо — всё смешалось в один безостановочный пёстрый круговорот. Его потащили по асфальту. Ботинки шаркали, волочась по земле. Боль пронизывала плечи. — Эй, — он дернулся прочь, — понежнее, мать вашу! Тот, кто тащил его, вдруг остановился. Он отпустил его плечи, и Тиберий упал задом на асфальт. Боль от самого копчика метнулась по спине вверх, и он заскулил, вцепившись пальцами в поясницу. Перед ним встал миротворец. Он раскрыл шлем и посмотрел на него. — Вот так, ваше высочество? — переспросил он. — Я сказал… — Тиберий попытался вдохнуть, но лёгкие сжались, — …нежнее, идиот. Сальная ухмылка застыла на губах со шрамом. Миротворец снова поднял его за плечо и втолкнул внутрь машины, как мешок мусора. — Что ты делаешь, ублюдок! — Тиберий упал лицом на металлический пол автозака. Дверцы захлопнулись за ним, оставляя его без ответа в полумраке. Темноту разгоняли только отблески света уличных фонарей. От густого запаха бензина и чужого пота он едва не блеванул прямо на пол. Несколько миротворцев залезли вслед за ним внутрь, остальные из группы стояли на улице. Тиберий приподнялся и посмотрел в окошко. Стекло запотело от его дыхания. — Расстреляйте этих пидоров, а рыжего парня арестуйте и доставьте в Капитолий, немедленно, чартерным рейсом, — сказал у него за спиной тот же миротворец, что тащил его сюда. Тиберий поднял голову. Сквозь мутное стекло он увидел, как другие миротворцы выстроились в линию напротив мусорных контейнеров. Они вскинули оружие, прицелились в бандитов, жмущихся к мешкам. — Стреляй! — лейтенант дал отмашку. Прогремели выстрелы. Вспышки мелькнули за окном. Тиберий упал на пол, закрыв уши и голову ладонями. Сознание загудело. Тело задрожало. Он едва не обделался под издевательские смешки миротворцев. Те, привычные к такому шоу, не дрогнули. — Довольно, парни, — скомандовал главный, перестав смеяться. — Эти щенки в Академии на полигонах видят только холостые патроны. Если он сдохнет от страха в нашем автозаке, вас всех порешают. Тиберий пугливо, на дрожащих коленках, приподнялся, когда стихли выстрелы. Сердце колотилось, как бешеное. Руки покрылись мурашками. Рубашка прилипла к вспотевшей груди, и в ней было очень тесно. Он проверил рукой, не намочил ли штаны. Вроде, всё сухо. Во дворе стоял густой туман. Сквозь дым он разглядел чёрные пятна на земле — четыре тела. Те, кто угрожал ему. Один из миротворцев подошёл к каждому, пнул все трупы и ещё раз пальнул в голову одному из тех, кто до сих пор, как ему показалось, шевелился. Тёмные брызги крови разлетелись по его брюкам. Тиберий отвернулся. Его вырвало прямо в машине. — Твою мать, блядь! — рявкнул главный миротворец. — Поехали нахер отсюда, пока этот сопляк коньки не отбросил. Не хватало ещё, чтоб он новые чехлы засрал. — Может, ему в санчасть, сэр? — Какая, нахуй, санчасть, рядовой? У нас оформлен заказ на доставку прямо на дом, прямо в руки и никуда дальше. Машина тронулась. Медленно. От стыда Тиберий повернулся к окну. Он задышал часто, глубоко, чтобы не вырвать снова. Вдруг он увидел Марка. Того подняли за руки, прижали к стене, заломили ему запястья за спину. Тиберий не поверил своим глазам. Он приподнялся на ноги и ударился головой о крышу. Язык не поворачивался. Он казался шершавым, распухшим. Слова оседали на нём пеплом. «Его не тронут, — подумал Тиберий. — Его родители — важные учёные. Они бывают во дворце. Как только Марк скажет, кто он, его отпустят…» Машина развернулась, и Марк исчез из виду. Тиберий повторял себе одно и то же: «Марка отпустят… они не идиоты… завтра я напишу ему и мы вместе поржем над тем, как миротворцы обосрались». Снаружи поплыли грязные улицы Дистрикта-3, потом — пустыри, шлагбаум. Они плавно выезжали из местности. Наверное, за ним выехали прямиком из Капитолия. По приказу деда… Тиберий присел на сиденье, головой упёрся в стенку. Дорога петляла, и каждый поворот отзывался судорожной болью в животе. Через несколько поворотов он снова согнулся. Горькая желчь фонтаном брызнула в сторону миротворцев. Автомобиль резко остановился. Дверцы распахнулись. — Выходи. Два миротворца — один в машине, а другой перед дверцей, — вытолкали его наружу общими усилиями. Тиберий упал на колени, на мокрую траву. По лицу хлестнул прохладный ветер. Он не выдержал, склонился над травой и вырвал снова. — На, выпей, — сказал миротворец и подал ему флягу с водой, — проблюйся, как следует, или будешь идти за машиной на своих двух, понял? Тиберий закашлялся, поднял голову и сквозь слёзы, брызнувшие от кашля, посмотрел на миротворца. — Я… дед обо всём узнает, — выдавил он. Миротворец усмехнулся. Посмотрел на напарника. — Конечно, — сказал он и потрепал плечо Тиберия. — Конечно, узнает. Обязательно. Не боись. Я сам ему доложу, как только твою наглую задницу приволоку в его кабинет. Ему понравится рассказ о твоих похождениях. Он схватил Тиберия за шкирку и затолкал обратно в машину. Тиберий упал на сиденье, чувствуя, как от резкого изменения положения потемнело в глазах. Автозак снова тронулся. Он закрыл глаза. Мелкая лихорадочная дрожь била его по всему телу. «Я не сдохну, — думал он. — Меня везут в Капитолий. Это люди деда. Он прислал их на подмогу». Спустя некоторое время он привык к тряске, и ему удалось уснуть.

***

Рассвет он встретил в кресле. Не откинулся, не развалился, а просто зарылся в него глубоко, всем телом, почти сливаясь с обивкой, словно пытался раствориться в коже. Он старался меньше двигаться. При малейшем, даже не резком, движении голова как будто тянула его вниз, а мышцы ныли от боли. Ему дали свежую футболку и чистые брюки — наверное, кто-то из слуг, пока он был без сознания. Он не помнил, чтобы переодевался сам. Его умыли и посадили в это кресло, и всё. Даже поспать толком не дали. Дед сидел напротив, за письменным столом. Как всегда — с прямой спиной. Как всегда — аккуратный донельзя: кипенно-белая рубашка, без единой складки, будто её только что отпарили прямо на нём, багровый пиджак. Даже воротник, судя по всему, накрахмалили прямо перед приходом Тиберия. «Как он может быть таким аккуратным в такую рань?» — подумал он, взглянув на время на цифровых часах, которые висели на стене. Семь утра. А дед уже с иголочки. Бодр и свеж. Седые волосы зачёсаны назад, и ни один не выбивается из причёски. Тиберий коснулся своей головы: волосы торчали во все стороны, как антенны. Он попытался их пригладить рукой, но в ответ они будто сильнее растрепались. Серые и холодные, как сталь, глаза неподвижно смотрели на Тиберия, как змеи смотрят на свою добычу. Казалось, Кориолан Сноу видел не внука, а ошибку, которую следует исправить. Однако эту ошибку невозможно зачеркнуть, стереть ластиком или разорвать документ с ней. Уже слишком поздно для исправлений. Сухое лицо президента выглядело застывшей гипсовой маской. В детстве Тиберий боялся этого лица. Теперь оно вызывало позыв рвоты. Тиберий старался смотреть прямо, но не в глаза, а так, чтобы было непонятно, на чём он сфокусировался. — Ты понимаешь, что натворил, Тиберий? — чуть хриплый голос деда казался почти мягким, даже ласковым. Он всегда начинал так свои нравоучения: с доверительного тона, будто он спрашивал о том, как прошёл очередной школьный день. — Я всегда позволял тебе всё, как моему единственному наследнику. Ты мог гулять до утра, мог тратить мои деньги на всё, что угодно, мог приводить в дом всяких бесполезных животных. Я закрывал глаза на твои выходки, потому что помнил, что ты моя кровь. Моя семья. Но то, что ты сделал прошлой ночью… это перебор. Руки задрожали. Тиберий спрятал их в карманы брюк, чтобы дед не заметил. — Мы просто отметили с другом его день рождения, — буркнул он, стараясь говорить так, чтобы голос звучал достаточно громко. — Ты ведь сам разрешил, не так ли? — Это так, — дед наклонил голову в бок, глядя на него. — Но я не ожидал, что ты устроишь там самый настоящий цирк. Посмотри на себя. Напился до потери памяти, проиграл кучу денег на ставках, ввязался в драку с местным сбродом, засветил своё лицо перед всем Третьим Дистриктом. И всё это — в день проведения Парада трибутов, на котором ты обязан был присутствовать как мой представитель. — И что с того? — Тиберий вскинул голову. От резкого движения его заштормило, однако разыгравшийся адреналин пересилил тошноту. — Подумаешь, парад. Он бывает каждый год. В следующем сходим. Не вижу проблемы. Разве ты в молодости хотел сидеть на скучных раутах со стариками? Когда все гуляют, тусуются, я должен сидеть с тобой, как сиделка? Кориолан Сноу улыбнулся. Холодно, тонко. Тиберий помнил эту улыбку. Он уже видел её в детстве не раз. Когда Тиберий разбил любимую хрустальную вазу деда, тот так же снисходительно улыбнулся и сказал: «Ничего страшного, мой мальчик, это всего лишь вещь». Сейчас он не знал, как назвать эту улыбку. Внутри от неё всё сжалось в плотный ком. — Разница в том, что ты внук президента, а не сын какого-то банкира, юриста или учёного, — в голосе деда проявилась сталь. — Многие из твоих друзей хотели бы оказаться на твоём месте. Если хочешь получить власть и удержать её, ты должен вести себя соответствующе. Думаешь, мне легко далось построить всё это и удерживать столько лет? Он встал и зашагал по кабинету, туда-сюда, туда-сюда. — Ты не видишь проблемы, а я вижу, потому что понимаю, что такое репутация, — продолжал он. — Пока ты был маленьким, я прощал тебе шалости. Но ты уже не ребёнок. Ты наследник. И я возлагаю на тебя большие надежды, так как твой никчемный отец оказался недостоин такой чести. Если не научишься вести себя должным образом, можешь забыть о президентском кресле. — Правда? Прекрасно, — выпалил Тиберий. — Мало радости сидеть на заседаниях, подписывать бумажки и улыбаться этим… нет, спасибо, я хочу жить своей жизнью. Так говорил отец однажды. Тиберий резко замолчал. Воспоминание пришло из ниоткуда, как удар под дых. Он был тогда маленьким. Отец оставил его в президентском дворце, с дедом, а сам надел белый халат, взял с собой чемодан, сказал: «Скоро вернусь, не скучай, Тиберий». И ушёл. Дед проводил Тиберия в комнату, полную игрушек. Модели дронов, механические животные, конструкторы. Тиберий, играя с ними, забывал о своём детском одиночестве. Он думал, что дед — единственный, кто его по-настоящему любит. Ведь отцу были интереснее его эксперименты в закрытых горных лабораториях. — Ты думал, что я буду вечно закрывать глаза на твои выходки? Я обеспечил тебя всем, а ты показал, что внук Сноу — просто пьяный мальчишка, готовый подраться за стакан текилы! Тиберий едва не выпалил вслух: «За стакан — нет. За бутылку хорошей текилы — да!». — Но я не виноват! — Тиберий почувствовал, как его накрывает паника. — Они говорили о моих родителях! Я думал, что они могут знать что-то… На середине фразы он догадался, что ляпнул то, что деду слышать не стоило. — Дистриктные? — усмехнулся Сноу. — Знают о твоих родителях больше, чем я? — он искренне посмеялся над этим утверждением, как над шуткой. — Ты ещё так наивен, мой мальчик. Его улыбка сразу же погасла. — Твои родители ушли, потому что не хотели тебя. Они не любили тебя. Они были слишком заняты своей работой, чтобы думать о детях. Я спас тебя от них. Если бы не я, твоя мать-беглянка сделала бы аборт. А ты… ты ведёшь себя как неблагодарный щенок. Это он слышал практически каждый год. Тиберий хотел было что-то ответить, но слова песком осели в горле. Он увидел себя в роскошной гостиной в дистриктной резиденции Флавиев. Свет жёлтый, тёплый, запах вина и сладостей. Атмосфера уютных семейных посиделок, которые в его жизни случались только в доме Флавиев — их семьи дружили, сколько Тиберий себя помнил. И поэтому рядом с Марком он чувствовал себя, как с родным братом, в отличие от других детей из богатых семей, которые оказывались либо завистниками, либо подлизами. Они с Марком в тот вечер выпивали. Родители стояли поодаль. Мать Марка поглядывала на Тиберия, а потом обратилась к мужу. Она наклонилась к нему и сказала тихо-тихо, почти шёпотом. Он слышал краем уха, но тогда ему было плевать. Он хотел ещё выпить, потанцевать, развлечься. Домашний праздник казался ему обыденным и скучным, и он думал о том, какие приключения можно найти, если заглянуть поглубже в Дистрикт. «Аурелия… она не бросала… надо сказать… всё рассказать… они ждут в Тринадцатом…». Аурелия… такое имя носила его мать. Его сердце буквально ёкнуло, когда он услышал это имя. Тиберий даже поставил бокал на стол и не мог больше пить. Он думал уточнить, подойти ближе, но Марк позвал его посмотреть подарки, и он забыл. Или… ему всё это показалось? Может, очередная алкогольная галлюцинация? — Ты думаешь, я не знаю, что слышал? — сказал он вдруг, поднимая голову. — Там, у Флавиев, я слышал, как они говорили о моей матери. Они называли её имя. Аурелия. Они знают что-то. Они упоминали 13-й. А потом её упоминали люди в клубе… Дед нахмурил брови. — Это твой больной разум сыграл с тобой шутку, Тиберий, — перебил Сноу. — Ты был пьян. Ты слышал то, что хотел слышать, не более того. Тиберий чувствовал — надо ответить, нельзя перед дедом засовывать язык в задницу. Он решит, что собеседник трусит. Но язык его не слушался, как и ночью. В горле, как назло, пересохло. Он хотел пить так сильно, что не слышал собственных мыслей. На столе стояла стеклянная ваза с белыми розами, доверху наполненная водой. Так близко. И так далеко. Она сверкала солнечными бликами, маня к себе. Он провёл языком по потрескавшимся губам. Язык прилипал к ним. «Встань и возьми», — пробормотал внутренний голос. Тиберий знал, что, если он встанет, ноги его не послушаются, и он только сильнее опозорится перед разъярённым дедом. — С этого дня все твои счета заблокированы, — прервал тишину дед. — Любая твоя покупка должна быть одобрена мной. Если я сочту её нецелесообразной — денег не будет. Ты не покинешь Капитолий без моего разрешения. Ты даже за порог дома не выйдешь без дозволения. И твоих друзей тоже буду проверять я. У тебя будет новый телефон, лишь с теми контактами, которые я одобрю. Ты будешь сидеть в своём доме и думать о своём поведении. Ты понял? Каждое сказанное слово отдавалось в висках гулким эхом. Тиберий зажмурился, чувствуя острую боль в сломанном носе и пульсацию в области разбитой губы. Он почувствовал себя снова семилетним мальчишкой, которого бросили родители. Он принёс в этот кабинет свой первый рисунок, где изобразил себя и деда, крепко держащего его за руку. Этот портрет Тиберий рисовал весь день, глядя на картины и фотографии. «Дедушка, посмотри, я нарисовал нас». Кориолан Сноу нехотя поднял глаза, оторвавшись от деловых бумаг. Он бегло осмотрел рисунок, улыбнулся, растрепал его волосы, но ничего не сказал. Только взял двумя пальцами листок, будто тот испачкан чем-то, положил на край стола и обратился в работу с документами. «Ступай, Тиберий, поиграй, мне сейчас не до этого». Спустя час он нашёл свой рисунок в корзине для мусора. Скомканный и никому ненужный. Гувернант сказал, что дедушка просто ошибся — устал после работы. — Я могу поговорить хотя бы с Марком? — поинтересовался Тиберий. — Исключено, — дед помотал головой. — С ним ты больше не будешь общаться. — Это ещё почему? — Потому что твой друг уже не может говорить, — будничным тоном, словно речь шла о погоде за окном, сообщил президент. — Ты не увидишь ни его, ни его родителей. Я не доверю тебя снова тем людям, которые не смогли тебя защитить. Тиберий вскочил с кресла — ноги подкосились, он схватился за подлокотник, чтобы не упасть. В ушах звенело. Он смотрел на деда и не верил своим глазам. Перед ним сидел не тот человек, который дарил ему игрушки, когда отец уходил на работу. Не тот, кто говорил: «Ты мой наследник, я горжусь тобой». Перед ним сидел чужой. Холодный. Незнакомый. — Ты не можешь так поступить, — сказал он, и голос его дрожал. — Ты не имеешь права! — Ты забываешься, мальчик, в чьём доме ты сейчас находишься, — ответил Сноу, поднимаясь. Он подошёл к внуку вплотную и заглянул ему в глаза. — Как бы я жил дальше, если бы тебя убили там? Я всё делаю ради твоего блага. И в целях безопасности я вынужден усилить контроль. Пока ты не докажешь мне, что способен вести себя как наследник, а не как уличный мальчишка. Пока я не увижу, что моя кровь чего-то стоит — ты будешь жить под моим надзором. Это не наказание, Тиберий. Это защита. Защита от тебя самого. Никаких случайных связей. Никаких спонтанных вылазок. Ты будешь учиться, тренироваться и думать о будущем. Тиберий смотрел на него, и глаза предательски щипало. Впервые его изнутри раздирала тупая, настоящая боль, которую он не чувствовал много лет после исчезновения родителей. Он глубоко вздохнул, чтобы не расплакаться от обиды. — Ты предал меня, — прошептал он окаменевшими губами. — Спишу эти слова на твоё похмелье, — дед отвернулся и подошёл к столу. — Сейчас убирайся в свою комнату, привели себя в порядок, мне надо работать. Поговорим позже. Тиберий хотел сказать что-то ещё. Что-то, что разрушило бы эту ледяную стену, выросшую между ними. Но слова не шли. Он развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился. Он хотел обернуться. Хотел сказать: «Я больше не хочу быть твоим наследником». Но страх сковал горло. Вместо этого он вышел молча. И закрыл за собой дверь. Коридор — длинный, белый, пустой. Он шёл по нему, сжимая кулаки. Ногти впивались в ладони. Голова всё ещё пульсировала, но теперь боль была другой — не физической. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается. Как игрушечный домик, который он строил из воспоминаний о добром дедушке, рассыпается на куски. «Монстр, — подумал он. — Ты просто монстр в изящном костюме. Но я не собираюсь быть принцессой, запертой в башне, или посаженным на цепь псом. Я выберусь из башни, я перегрызу любую цепь». Он остановился у окна. Смотрел на розарий во внутреннем дворе — на дом, который стал его клеткой.