Эхо Кураками

Времен безвестных, тайных покрывало Над тишиной веков бесстрастно спало, И первозданная, слепая пустота, Нмая, мёртвая, прозрачная черта, Качала океан космический, бездонный — Тяжёлый, ледяной и вечно сонный. Не знали выси ни лазури, ни тепла, Земля под чёрным илом не цвела, И древний мир, не ведая светила, Холодная и злая мгла укрыла. Ни звёздных искр, ни ветра над водой — Лишь бесконечный, каменный покой. Вдруг из глуши космической, немой, Где не рождался шорох ни один земной, Раздался треск — и купол тьмы разверзся! К немому небу вечной Пустоты, Лишая бездну прежней черноты, Святой огонь лучей торжественно вознёсся. То Аматерасу на землю снизошла, Своё сиянье миру принесла. Венец златой на ней огнём искрился, И мир впервые в страхе озарился! Лучи её коснулись спящих вод, Окрасив золотом пустой небесный свод. Но в ту ж секунду, в тот же самый миг, Где свет божественный, слепящий очи, возник, У ног богини, словно грозная стена, Восстала Тень из самой глубины. Извечный, равный ей космический двойник, Из недр предвечного ничто возник — Сам Кураями, древний, мудрый Мрак. Он был не враг ей, не слуга, а как земляк Её безудержного, пламенного Света, В одежды вечной ночи был одетый. Они родились вместе, в один час, Когда хаос первичный навсегда погас, Они могли бы порознь в мире быть И судьбы разные по космосу чертить, Но в узел стянуты невидимый, единый Была их жизни, их начала сердцевина. Свет не имел лица без шага Тьмы, А Мрак бледнел, едва лучи видны. Кураями взглянул на дикий мир кругом: Ни деревца, ни зелени кругом, Лишь пустоты безжизненной простор, Где не на чем остановить божественный взор. И загрустил извечный, верный Тень, Что не взрастёт для них цветущий майский день, Что волны мёртвые целуют пустоту, Не зная птичий свист и красок красоту. И бог от горькой, безответной боли всласть Слезу пустил в глухую, каменную пасть Той пустоты. Звеня холодными струями, Помчались слёзы бога Кураями! Из этих горьких, жгучих божьих слёз Вдруг океан безумный, пенистый возрос. Вода земная закипела, завыла, Пространство мёртвое потоками умыла, Разлился океан, бескраен и глубок, Ударил волнами в небесный их чертог. Аматерасу, увидав суровый шторм, Пошла наперекор бушующим стихиям вглубь: Решила твердь из горьких слёз поднять, Чтоб новой сушей гордо управлять. Своей божественной, пылающей рукой, Смывая с вод холодный, вековой покой, Она тянула скалы, камни, острова Из чёрных вод, где пенилась трава. Встал первым к северным, безжалостным ветрам Хоккайдо — дикий, белоснежный великан. За ним, ломая грозный океанский вал, Огромный Хонсю из пучины засиял. Поднялись к небу следом, поддаваясь року, Кюсю с Сикоку — ближе к тёплому востоку. Вся цепь японская из горьких слёз и вод Встречала обновлённый, чистый небосвод! И в самый первый, ясный день времён, Когда над сушей рассеялся туман, В густой траве и средь прибрежных скал Народ змеиный грозно зашуршал. Предвечные, чешуйчатые змеи, От магии богов пред миром каменея, Поползли к разным, чуждым берегам. Одни пошли к полуденным лучам, У ног Аматерасу преданно легли, Стеречь покой рождавшейся земли. Другие ж, выбрав тихий полумрак, Ушли в глухой, подземный, мирный грот, Где Кураями их от света уберёг, Сплетая кольца возле божьих ног.