Не по сценарию

Каждый нерв моего тела натягивается до предела при одном только упоминании слов «благотворительный прием», но фонд важен, и я знаю это лучше, чем кто-либо, потому что гранты и стипендии, которые мы распределяем дважды в год, реально помогают молодым режиссерам, сценаристам и операторам, и ради этого я надеваю смокинг и терплю, хотя каждая секунда в этом костюме ощущается как добровольное заточение в клетку, пусть и с шелковой подкладкой. Я застегнул платиновые запонки — подарок Элинор на десятилетие нашей свадьбы, который я ношу по привычке, а не из сентиментальности, — и посмотрел на себя в зеркало, отмечая машинально, что смокинг сидит безупречно, а седых прядей в волосах стало будто бы больше, и морщины вокруг глаз, которые я всегда считал своим главным недостатком, сегодня кажутся особенно глубокими, словно кто-то провел по ним резцом, пока я спал. Элинор стоит рядом, у туалетного столика, и просматривает планшет, который уже стал продолжением руки, ее главным собеседником и доверенным лицом. Пальцы с безупречным маникюром скользят по экрану, открывая какие-то таблицы, списки гостей, которые она лично утверждала две недели назад и теперь перепроверяла в четвертый раз, потому что для нее не существовало слова «достаточно», только «идеально». — Уэлши подтвердили, что придут с сыном, — сказала она, не отрываясь от экрана, и ее голос звучал ровно и деловито, как всегда, когда речь шла о фонде. — Младший Уэлш недавно вернулся из Лондона, так что, возможно, захочет вложиться в международную программу. Надо будет уделить им минут двадцать, не меньше. Я кивнул, поправляя галстук-бабочку, который вечно сидел криво, сколько бы я ни старался, и подумал о том, что младший Уэлш на прошлом приеме за весь вечер не сказал ни слова, только пил шампанское и смотрел в телефон, и перспектива провести с ним двадцать минут вызывала у меня почти физическую боль, но я сказал «хорошо», потому что это действительно было хорошо — для фонда, для бюджета, для всего того, что держалось на таких вот Уэлшах и их деньгах. Особняк Картеров сиял огнями, как круизный лайнер, севший на мель в Беверли-Хиллз, и когда мы подъехали по изогнутой подъездной дорожке, я увидел вереницу автомобилей, выстроившихся вдоль фонтана, толпу гостей, поднимающихся по мраморным ступеням под вспышками фотокамер, которых здесь, слава богу, было меньше, чем на премьерах, но все равно достаточно, чтобы я почувствовал знакомое раздражение, смешанное с усталостью. Я вышел из машины и подал руку Элинор, которая выбралась с грацией, отточенной годами практики. Мы вошли в холл, где пахло старыми деньгами, и этот запах был мне так же знаком, как запах киностудии, но куда менее приятен. Мрамор, камины, шампанское, разлитое в бокалы на высоких ножках, все это было предсказуемо до зевоты, и я уже собирался нырнуть в привычное состояние вежливой отстраненности, когда заметил ее. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, как будто кто-то нажал на газ в моей грудной клетке. Я на секунду потерял нить реальности, просто стоял и смотрел, как она смеется, запрокидывая голову, и ее светло-русые волосы, уложенные в элегантную прическу, которую я никогда раньше не видел, мерцают в свете люстр, как расплавленное золото. Рядом с ней стоял Рэй, ее партнер по фильму, молодой актер с внешностью греческого бога и манерами щенка золотистого ретривера. Они о чем-то оживленно беседовали, и я почувствовал укол в груди, острый и мгновенный, прежде чем напомнил себе, что Рэй — гей, и ревновать к нему так же глупо, как ревновать к ее брату, если бы у нее был брат. Я отвел взгляд, и тут же кто-то из знакомых подошел поздороваться. Я погрузился в разговор о кассовых сборах, о налоговых льготах для кинопроизводства, о том, что «Оскар» в этом году будет особенно непредсказуемым, и все эти темы были мне настолько безразличны, что я мог поддерживать беседу на автопилоте, не вкладывая в нее ни грамма души, пока мои глаза против воли вовращались к ней снова и снова. — Дэвид, там твои актеры — Эмма Свон и Рэй, кажется? — сказала Элионор, касаясь моего плеча. — Ты должен подойти и представить нас. Я кивнул, потому что она была права, как всегда, в вопросах этикета и светских приличий. Мы двинулись через зал, лавируя между группами гостей. Каждый шаг приближал меня к ней, и с каждым шагом воздух становился плотнее, а сердце билось громче, но я держал лицо, то выражение спокойной уверенности, которое я репетировал годами и которое никогда меня не подводило. — Элинор, это Эмма Свон, она играет главную роль в моем новом фильме, — сказал я, останавливаясь перед ними, и мой голос звучал ровно и нейтрально, как голос диктора за кадром, — а это Рэй, ее партнер. Элинор улыбнулась той улыбкой, которую всегда использовала для важных гостей — теплой, но не слишком, располагающей, но сохраняющей дистанцию, и протянула руку сперва Эмме, потом Рэю. — Очень приятно, — сказала Элинор. — Дэвид много о вас рассказывал. — Надеюсь, только хорошее, — ответила Эмма, и ее голос звучал легко, почти игриво, но я слышал в нем напряжение, которое, возможно, заметил только я. — Говорят, он тиран на площадке, — Элинор позволила себе легкую шутку, и я оценил ее, хотя тема была скользкой, и я надеялся, что Эмма не скажет ничего, что могло бы вызвать подозрения. — Тиран, но гениальный тиран, — Эмма улыбнулась. — Мне нравится. Разговор потек дальше. Рэй проявил искренний интерес, задавая вопросы о стипендиях для молодых сценаристов. Я стоял рядом, вставлял реплики, когда требовалось, и чувствовал себя так, будто я актер в собственной жизни, играющий роль, которую мне дали без прослушивания, и справляюсь я с ней из рук вон плохо, хотя никто, кажется, этого не замечал. Когда мы отошли, Элинор заметила, что Эмма «очень милая и непосредственная», и я ответил что-то нейтральное, вроде «да, она талантлива», и мы погрузились в остаток вечера, который тянулся, как замедленная съемка. Миссис Картер рассказывала о достижениях фонда за год, и я аплодировал вместе со всеми, хотя мои мысли были далеко, точнее, они были в десяти футах от меня, в темно-зеленом платье, и я запрещал себе смотреть в ту сторону, но каждый раз нарушал собственное правило. Украдкой, боковым зрением, как воришка, который знает, что его поймают, но не может остановиться. Элинор взяла меня под руку и повела к Уэлшам. Миссис Уэлш была похожа на фарфоровую статуэтку и говорила таким тихим голосом, что приходилось наклоняться, чтобы расслышать. Следующие двадцать минут, которые растянулись на сорок, Элинор вела переговоры с мастерством дирижера, управляющего оркестром, и я думал о том, что она действительно хороша в этом — холодна, расчетлива, безупречна, — и я уважал это, уважал ее ум, её стратегическое мышление, ее способность добиваться своего без единого резкого слова. Но я не любил ее, и это понимание, которое давно стало для меня привычным, сегодня почему-то отдавалось в груди глухой болью, как старая рана, которая зажила неправильно и болит к перемене погоды. — Дальше я сама, — сказала Элинор, когда Уэлши наконец отошли, и я увидел, как она провожает их взглядом, в котором читалось удовлетворение охотника, загнавшего дичь. — Ты можешь идти, я знаю, как ты устаешь от этих разговоров. Увидимся дома. Я кивнул, благодарный за это освобождение, хотя и знал, что дома нас ждет та же самая отстраненная вежливость, что и всегда, и двинулся через зал в поисках тихого места, где можно было бы перевести дух, потому что галстук-бабочка душил меня, а воздух в переполненной гостиной казался спертым и горячим, как в перегретой сауне. Библиотека Картеров находилась в восточном крыле особняка, и я помнил ее по прошлым приемам. Огромная комната с дубовыми стеллажами до потолка, приставными лестницами и камином, в котором никогда не разводили огонь. Я открыл дверь и тут же застыл на пороге, потому что в кожаном кресле у окна сидела она, сбросив туфли, как тогда, в моем кабинете, и я понял, что вселенная либо смеется надо мной, либо испытывает меня на прочность, либо и то и другое одновременно. — Ты? — вырвалось у меня, и это прозвучало глупее некуда, но я действительно не ожидал увидеть ее здесь. — Я, — ответила она, и ее губы тронула чуть растерянная и немного виноватая улыбка. Она пожала плечами, как будто ее присутствие здесь было самым естественным вещью в мире. Дверь за моей спиной захлопнулась с громким щелчком, и я дернул ручку, чтобы снова открыть ее, но ручка не поддавалась. Я подергал еще раз, сильнее, но тщетно, и почувствовал, как внутри поднимается волна паники, смешанной с неуместным, совершенно идиотским возбуждением от того, что мы заперты, что мы одни, что нас никто не потревожит на этот раз, по крайней мере пока замок не починят. — Заело? — спросила она, поднимаясь с кресла и подходя ближе, и я почувствовал запах ее духов, который преследовал меня всю неделю, и у меня перехватило дыхание, как у мальчишки. — Похоже на то, — ответил я, все еще сражаясь с ручкой. Она подошла еще ближе, чтобы помочь, и ее пальцы коснулись моих на мгновение, и этого мгновения хватило, чтобы электрический разряд пробежал по моей руке до самого плеча. Она попробовала ручку, также безуспешно, и мы оба замерли на секунду, глядя друг на друга. Потом она нервно, негромко рассмеялась. Смех разрядил напряжение, и я тоже усмехнулся, хотя мне было совсем не смешно. — Какая-то карма, — сказала она, отступая на шаг и скрещивая руки на груди, кусая нижнюю губу, выдавая нервы, и я понимал, что мы оба думаем об одном и том же. — Возможно, — согласился я, отходя от двери и прислоняясь спиной к книжному стеллажу, потому что ноги вдруг стали ватными, и мне нужно было на что-то опереться. Тишина повисла между нами, тяжелая и многозначительная, и я знал, что мы оба прокручиваем в голове тот вечер, что она хочет поговорить об этом, и я тоже хочу, но я боюсь, что слова разрушат то хрупкое равновесие, которое мы кое-как поддерживали всю неделю на площадке, где мы делали вид, что ничего не было. — Мы так и не обсудили тот вечер, — сказала она наконец, и ее голос был тихим, но твердым, и она смотрела мне прямо в глаза, не отводя взгляда, — я просто...хотела сказать, что я ни о чем не жалею. Эти слова ударили меня под дых, и я почувствовал, как рушится стена, которую я выстраивал всю неделю. Стена из рациональных доводов, из «она слишком молода», «я женат», «это погубит ее карьеру», «это погубит мою карьеру», и все это оказалось карточным домиком, который разлетелся от одного ее признания, от одного ее взгляда, от того, как она стояла передо мной, босиком на ковре библиотеки, и говорила правду, которую мы оба так долго прятали. Я сорвался. Перестал думать и просто сделал то, что хотел сделать с первой секунды, как увидел ее здесь: притянул ее к себе, обхватил ладонями ее лицо, и поцеловал — жадно, глубоко, отчаянно, как тогда, в кабинете, но еще сильнее, потому что теперь я знал вкус ее губ и знал, чего лишаю себя, когда отстраняюсь. Ее руки обвили мою шею, пальцы запутались в волосах, и она прижалась ко мне всем телом. Я чувствовал ее сердцебиение, быстрое-быстрое, как у пойманной птицы, и мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Это длилось секунды, а потом я резко отстранился, отступил на шаг, разрывая контакт, и воздух между нами зазвенел от напряжения. — Нет, — сказал я, и мой голос был хриплым, чужим, голосом человека, который только что принял самое трудное решение в своей жизни и ненавидит себя за это. — Мы не можем. — Ты хочешь, — сказала она, и ее глаза, еще секунду назад сиявшие, теперь смотрели на меня с вызовом, за которым пряталась боль. — Я знаю, что хочешь. Я чувствую это каждый раз, когда ты смотришь на меня. — Да, — признал я, и это далось мне тяжелее, чем любое признание в моей жизни. — Да, я хочу тебя. Хочу так, что не могу спать, не могу есть, не могу работать, хотя делаю вид, что все в порядке. Но это ничего не меняет. Я не могу дать тебе то, что ты заслуживаешь. Ты заслуживаешь большего, чем быть тайной, чем прятаться по углам и ждать, когда я освобожусь. А я не вынесу еще одного такого раза, когда я касаюсь тебя, а потом должен отпустить. Поэтому... точка. Мы должны прекратить это. Я замолчал, и тишина в библиотеке стала оглушительной. Я смотрел на нее, ожидая крика, слез, обвинений, потому что она имела полное право обрушить это на меня, но она молчала, и это молчание было страшнее всего. Я видел, как в ее глазах медленно и неотвратимо гаснет свет. Она коротко кивнула, и ее губы сжались в тонкую линию. — Хорошо, — сказала она тихо, почти шепотом, и это ранило меня сильнее, чем если бы она закричала. — Если ты так решил. Она наклонилась, поднимая туфли с ковра, и в этот момент, как по команде, замок щелкнул, и дверь открылась, будто сам дом Картеров решил, что сцена окончена и актерам пора расходиться по гримеркам. Эмма вышла быстро, почти бегом, и я видел, как она сдерживает слезы, как расправляет плечи, чтобы никто не заметил, что она только что получила удар, от которого не умеют уклоняться. Дверь за ней закрылась, и я остался один в библиотеке, среди книг, которые помнили сотни таких же драм, и ни одна из них не заканчивалась хорошо.