Не по сценарию

Я сел за руль, и Элинор устроилась рядом, поправляя складки вечернего платья. Двигатель заурчал, фары прорезали темноту подъездной аллеи, и я вырулил на дорогу, думая о том, что завтра сложная сцена и диалог в третьем акте хромает на обе ноги, и надо будет сесть с утра пораньше и переписать его, пока группа не начала репетицию, потому что если я этого не сделаю, Рэй будет запинаться на каждой третьей реплике. — Ты сегодня отлично держался, — сказала Элинор, и ее голос звучал удовлетворенно, как звучит голос человека, который только что закрыл удачную сделку и уже подсчитывает дивиденды. — Уэлши в восторге. Я видела, как миссис Уэлш смотрела на тебя, когда ты рассказывал о новой программе стажировок, она буквально таяла, а это значит, что чек будет щедрым. Картеры готовы подписать соглашение о партнерстве, и я договорилась о встрече с фондом Ричардсонов. Это еще три крупных спонсора, и если все пройдет гладко, мы закроем бюджет на следующий год уже к декабрю. — Хорошо, — ответил я, и это «хорошо» было точной копией того «хорошо», которое я сказал ей перед выходом из дома, и того «хорошо», которое я говорю ей каждый раз, когда она рассказывает о фонде. Я знал, что она не замечает этой механической повторяемости, потому что для нее «хорошо» — это достаточный ответ. Я вел машину по ночному бульвару, огни фонарей мелькали за окном, как кадры старой пленки, и пока Элинор продолжала говорить о Ричардсонах, я думал об Энтони, который звонил мне днем, а я так и не перезвонил. И теперь это висело надо мной как невыполненное обещание, потому что Энтони не из тех, кто звонит просто так, и если он хотел поговорить, значит, у него было что-то важное или, что более вероятно, он хотел продолжить разговор, начатый в дверях моего кабинета неделю назад, и я не был уверен, что готов к этому разговору. А еще я думал об отце. О том, как давно я не навещал его, как последний раз был у него месяц назад и мы сидели на веранде его маленького дома в Малибу, а он рассказывал мне о своих розах, которые в этом году цветут особенно пышно. Я слушал его и думал о том, что он стареет, стареет быстрее, чем я успеваю это замечать, и что надо бы приехать к нему на выходных, просто посидеть, просто помолчать, просто побыть сыном, а не режиссером. Мысли об Эмме вспыхивали на периферии сознания, и я гасил их, едва они появлялись, но они возвращались снова и снова, как волны прибоя, которые невозможно остановить. Я отогнал очередную мысль и сосредоточился на дороге, на светофоре, на чем угодно, кроме нее. Мы подъехали к дому, и фары осветили его строгий, геометричный фасад. Элинор выбрала его десять лет назад, потому что он «соответствовал нашему статусу», и я согласился, хотя мне он всегда казался слишком большим, слишком холодным, слишком похожим на музей, в котором мы оба были экспонатами. Элинор вышла из машины первой, поправила клатч под мышкой и направилась к двери. — Я ужасно устала, — сказала она, входя в холл и сбрасывая туфли у порога. — Эти приемы выматывают больше, чем перелеты. Спокойной ночи, Дэвид. — Спокойной ночи, — ответил я и остался в гостиной, где камин уже догорал, и угли мерцали в темноте. Тишина, которая опустилась на дом после ее ухода, была плотной и осязаемой. Я сел в кожаное кресло с высокой спинкой, которое купил себе после первого «Оскара», когда мне казалось, что я имею право на маленькие радости, и налил виски из графина. Янтарная жидкость плеснулась в бокал, ловя отблески углей, и я сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по груди, не принося, впрочем, никакого облегчения. Тишина давила, и покой, которого я так жаждал весь вечер, обернулся своей противоположностью. В тишине мысли, которые я гнал от себя всю дорогу, вернулись и расселись вокруг меня, как непрошеные гости. Я взял телефон просто чтобы занять руки, просто чтобы дать глазам какую-то картинку, отвлечься от моих собственных демонов. Мой палец скользнул по иконке социальной сети с отвратительной машинальной привычкой, которую я приобрел за последние полгода, сам не заметив когда. Я пролистал ленту, глядя на чьи-то фотографии с приема, поздравления, собак и закатов, а потом увидел ее аватарку в строке сторис, и сердце бухнуло в груди так громко, что я услышал его в тишине гостиной. Я нажал на иконку, потому что не нажать было невозможно, потому что мои пальцы уже не спрашивали разрешения у моего мозга. Я увидел фотографию, размытую по краям, снятую явно в спешке, в баре или ресторане, куда они поехали после приема, и на ней Рэй смеется, Элен, модель, с которой я когда-то работал на съемках для Vogue и чье лицо я узнал мгновенно, поднимает бокал, и еще двое мужчин, незнакомых мне, и один из них стоит рядом с Эммой, слишком близко, так близко, что его плечо касается ее плеча, ее глаза блестят, и вся она выглядит так, будто пару часов назад в библиотеке не было никакого разговора, будто я не разбивал ей сердце, будто она забыла меня раньше, чем я успел пожалеть о том, что сделал. Я поставил точку, а у нее получилось это лучше, чем у меня. Вот так просто, за несколько часов и пару бокалов алкоголя, за одну улыбку незнакомого мужчины, который, наверное, говорит ей комплименты, и ее пальцы, которые недавно запутывались в моих волосах, может быть, уже касаются его ладони, и я не знаю этого человека, я не хочу его знать, я хочу, чтобы он исчез, чтобы весь этот бар исчез, чтобы эта сторис исчезла, чтобы я мог вернуться на час назад и не говорить «точка», а сказать «да», «останься», «будь со мной». Но я не могу, и теперь мне остается только сидеть в пустой гостиной и смотреть, как она живет дальше без меня. Я должен быть доволен, я должен чувствовать облегчение, я должен радоваться, что она не страдает, что она не плачет в подушку, что она смеется и веселится, но, блять, как же это бесит, и еще больше бесит то, что я не имею права злиться, потому что я сам это выбрал. Я допил виски одним глотком, чувствуя, как он обжигает горло, и поставил бокал на столик с такой яростью, что он едва не треснул. Поднялся с кресла, потому что сидеть здесь и смотреть в телефон было равносильно медленному самоубийству, а я предпочитал другие методы. Я поднялся по лестнице, раздеваясь на ходу. Галстук-бабочка полетел на перила, запонки утонули в кармане пиджака, который потом полетел на стул в спальне, и я лег рядом с Элинор, которая уже почти спала. Я лежал, глядя в потолок, и не решался прикоснуться к ней, потому что прикосновение казалось мне предательством. Не по отношению к ней, а по отношению к тому, что я чувствовал к той женщине, которая сейчас смеялась с кем-то другим в каком-то баре, и если я сейчас коснусь Элинор, я признаю, что все кончено. Я заставил себя — буквально заставил, как заставляют себя идти на неприятную встречу, — повернуться на бок и поцеловать Элинор в плечо, туда, где начиналась бретелька ее шелковой сорочки, она вздохнула во сне и повернулась ко мне. Я провел ладонью по ее спине, по изгибу талии, по бедру, механически, как робот, запрограммированный на ласку, и попытался возбудиться, попытался представить, что это не Элинор, а другая женщина, та, чье тело я помнил на ощупь, чьи стоны я слышал в своих фантазиях. Я представил Эмму на моем столе, ее пальцы, пытающиеся расстегнуть мою рубашку, ее губы на моей шее, ее колени, обхватывающие мою талию. Тогда, в кабинете, я был твердым до боли, до ломоты в паху, до желания зарычать. А сейчас... Сейчас мой член был мягким, как чертов кисель. Мое тело предало меня, мой член решил, что предан другой женщине, и это — полный пиздец. Элинор открыла глаза и посмотрела на меня спокойно, без упрека или удивления, без разочарования, просто посмотрела и сказала: — Все в порядке. И в этом был весь наш брак. Пятнадцать лет «все в порядке», пятнадцать лет вежливых улыбок и общих бюджетов, пятнадцать лет комнат, в которых мы спали вместе, но никогда не были вместе по-настоящему. Я отстранился, пробормотал «спокойной ночи» и встал с кровати, потому что лежать рядом с ней и чувствовать эту пустоту было невыносимо. Я ушел в душ, хотя мылся всего пару часов назад, и стоял под горячей водой, пока до меня медленно доходило осознание. Оно пришло ко мне не как открытие, а как подтверждение того, что я и так знал: мое тело больше не подчиняется мне, оно знает, кто мне нужен, оно выбрало, и это не моя жена, это Эмма, только Эмма, всегда Эмма.