Не по сценарию

Последние дни я жила как в ускоренной перемотке — вечеринки, клубы, бары, новые лица, которые мелькали перед глазами, как кадры чужого фильма. И я цеплялась за этот ритм, за эту лихорадочную смену декораций, потому что в тишине меня ждали мысли, а мысли это последнее, что мне было нужно. Но теперь, сидя на диване в своей квартире, я чувствовала только опустошение, глухое и тяжелое, как похмелье после долгого запоя, хотя я не пила уже третий день. Я выдохлась. Устала притворяться, что мне весело, устала улыбаться людям, чьи имена я забывала раньше, чем они успевали представиться, устала убегать от самой себя, потому что от себя не убежишь, как ни старайся. И теперь, в этой тишине, которая давила на уши, мне нужен был кто-то, кто знает меня настоящую, кто помнит меня до всего этого дерьма. Я взяла телефон и набрала Саманту, единственного человека, которому я могла позвонить в одиннандцать вечера без объяснений. Когда она ответила своим обычным «ну что, подруга, жива?», я почувствовала, как внутри немного отпускает, как будто ее голос был якорем, который удерживал меня от того, чтобы окончательно сорваться в штопор. Она вплыла в мою квартиру через сорок минут с бутылкой вина в одной руке и с выражением лица, которое я называла про себя «режим допроса». Саманта была киноагентом, и у нее был нюх на проблемы, как у ищейки на наркотики. Она с порога оглядела меня, остановила взгляд на моих кругах под глазами, и ее брови поползли вверх. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю, — сказала она, ставя бутылку на журнальный столик и плюхаясь в кресло напротив меня. — Что за режим вечной тусовщицы? Признавайся, кого пытаешься перетанцевать? — Я пыталась не думать, — ответила я, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками, и мой голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы. — О чем? — Саманта прищурилась, хотя ответ был очевиден, и она знала его не хуже меня. — О Тарино? Я ничего не ответила, и мое молчание было громче любого признания. Она вздохнула и потянулась за бутылкой, сворачивая пробку с ловкостью, выдававшей многолетнюю практику. — Ладно, — сказала она, разливая вино по бокалам, которые я заранее принесла с кухни. — Выкладывай все с самого начала. И не вздумай ничего пропустить. И я выложила все, как на исповеди, где она была священником, а я грешницей. Саманта слушала молча, не перебивая, только пальцы рассеянно поглаживали ножку бокала. Ее лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным, но я слишком хорошо ее знала, чтобы принять это за чистую монету. Когда я наконец замолчала, выдохшаяся и опустошенная, она медленно отпила вина, будто давая себе время подобрать слова, и посмотрела на меня долгим взглядом. В нем не было осуждения, которого я ждала и почти хотела. В нем была глубокая, настоящая тревога, которая появляется у людей, которые любят тебя и боятся за тебя. И когда она наконец заговорила, ее голос был спокойным и жестким. — Если это вскроется, твою карьеру похоронят, — сказала она, и каждое слово падало в тишину, как гильотина. — Ты станешь "очередной актрисой, которая спала с режиссером за роль". И все интервью, которые ты будешь давать следующие пять лет, будут начинаться с вопроса: "Эмма, расскажите, как вы пережили этот скандал?". Ты знаешь это, правда? — Знаю, — сказала я, и проиносить это было горько, но это была правда. — И ты знаешь про его невесту? — Саманта наклонилась вперед, и ее глаза сузились. — Про Кейтлин? Я покачала головой, потому что никогда не слышала этого имени и оно ничего мне не говорило. Саманта откинулась в кресле и сделала очередной глоток вина, и я видела, как она решает, стоит ли мне рассказывать. — Энтони рассказывал мне...просто проговорился однажды, когда мы выпивали после какой-то премьеры, — начала она, и ее голос стал тише и сосредоточеннее. — Дэвиду было двадцать лет, он только начинал, снимал свой первый фильм на гроши, взятые в долг у отца, и был безумно влюблен в нее. Она была художницей, рисовала декорации для его фильма, кажется, и они должны были пожениться. Все было готово: кольца, платье, банкетный зал, отец даже купил им дом в Малибу, представляешь? А она сбежала в день свадьбы, просто исчезла, только оставила записку, что-то вроде «я не могу, прости», и уехала с поваром, который должен был работать на их банкете. Она замолчала, давая мне переварить услышанное, и я смотрела в свой бокал, пытаясь представить двадцатилетнего Дэвида, влюбленного и счастливого, того Дэвида, которого я никогда не знала и, наверное, уже не могла узнать, потому что от него осталась только оболочка, только броня, которую он носил как вторую кожу. — Энтони говорит, он сломался тогда, — продолжила Саманта, и в ее голосе впервые прорезалось что-то похожее на сочувствие. — Стал тем, кого ты видишь сейчас. Холодный, контролирующий, не подпускает никого ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Он женился на Элинор через пять лет после этого. Договорной брак, никаких чувств, просто деловое партнерство. С тех пор он никого не любил. И ты не сможешь его починить, Эмма, даже если очень захочешь. Даже если он сам этого захочет. Некоторые вещи невозможно починить. Тишина повисла в комнате, плотная и вязкая, и я думала о том, что теперь я понимаю его лучше, но понимание не делало ситуацию легче, оно делало ее только больнее, потому что теперь я знала: дело не во мне, дело в нем, в его прошлом, в его травме, которую он носил с собой уже двадцать лет и, похоже, не собирался отпускать. — Я знаю, — сказала я наконец, поднимая глаза на Саманту, и мой голос был тверже, чем я ожидала. — Ты права. Я просто... я хочу забыть его. Вот и все. И в этот момент, как будто вселенная подслушивала наш разговор и решила, что пора вмешаться, мой телефон завибрировал на журнальном столике, и на экране высветилось сообщение от Лиама, парня, с которым мы обменялись номерами на вечеринке после благотворительного вечера и который с тех пор писал мне каждый день. Я прочитала сообщение вслух, потому что Саманта выжидающе смотрела на меня: «Привет. Давно не виделись. Может, поужинаем? Есть один итальянский ресторан, говорят, там лучшая паста в городе». — Ответь, — сказала Саманта, пожимая плечами, и в ее голосе было легкое подбадривание. — Это всего лишь ужин. Ты не замуж за него выходишь, а просто поешь пасты с красивым парнем, который не женат, не старше тебя на пятнадцать лет и не твой босс. Это называется «двигаться дальше», и тебе стоит попробовать. Я посмотрела на телефон, потом на Саманту, потом снова на телефон и набрала ответ: «Давай. Когда?». Он ответил мгновенно: «Завтра в восемь. Я заеду».

***

Ресторан «Il Cielo» оказался именно таким, каким его описывал Лиам. Он занимал весь верхний этаж старого особняка в Беверли-Хиллз. Терраса увита гирляндами, невероятный панорамный вид на город, который внизу переливался огнями, как рассыпанные бриллианты. Внутри пахло свежими лилиями и дорогим деревом, и от этой смеси сразу хотелось выпрямить спину и говорить чуть тише. Белые скатерти, тяжелые приборы, официанты в черных жилетах, которые появлялись и исчезали бесшумно, как тени. Где-то в углу пианист играл что-то джазовое и ненавязчивое. Публика была под стать: мужчины в костюмах, женщины в вечерних платьях, и я почувствовала облегчение, что надела любимое черное платье, короткое, но элегантное. Лиам одобрительно присвистнул, когда увидел меня, и теперь, сидя напротив, он выглядел так, будто весь этот шик был для него привычной средой обитания. Он заказал бутылку кьянти, и пока мы ждали основные блюда, рассказывал о выставке в Сан-Франциско, на которую ездил на прошлой неделе. Галерея современного искусства, фотографии каких-то японских минималистов, которые он описывал с таким энтузиазмом, что я почти забыла о том, что ничего не понимаю в современной фотографии. — Ты вообще спишь? — спросил он вдруг, прерывая свой рассказ на полуслове, легко улыбаясь. — У тебя такой плотный график — съемки, вечеринки, благотворительные вечера, а теперь еще я. Боюсь, что ты уснешь прямо в пасте. — Стараюсь, — ответила я, улыбаясь в ответ. — Иногда даже получается. Но если честно, я люблю, когда график плотный. Меньше времени на глупые мысли. — О, я знаю этот трюк, — он кивнул с пониманием, которое показалось мне искренним. — Когда работаешь по четырнадцать часов, у тебя просто нет сил на рефлексию. Не скажу, что рекомендую, но как временная мера, определенно работает. Я засмеялась, и он засмеялся вместе со мной, и я поймала себя на мысли, что я не вспоминала о Дэвиде уже полчаса, это было так странно и так хорошо, как первый глоток воды после долгого бега. Но потом Лиам потянулся через стол, чтобы заправить выбившуюся прядь мне за ухо, и его пальцы на секунду коснулись моей щеки. Я вздрогнула от воспоминания, которое накрыло меня, как волна: Дэвид на площадке, поправляет свет перед сложной сценой, его рука случайно касается моего плеча, и это короткое прикосновение жжет меня сильнее, чем любое пламя. Я отогнала мысль и заставила себя вернуться в настоящее, к Лиаму, который говорил что-то о планах на выходные. «Прекрати, — сказала я себе мысленно, и мой внутренний голос был строгим, как учительница в школе. — Ты на свидании с хорошим парнем. Будь здесь. Хотя бы попробуй». И тут я краем глаза замечаю знакомый силуэт — Энтони Вуд, собственной персоной, входит в ресторан с очередной спутницей, высокой брюнеткой в красном платье, которая держит его под руку и смеется, пока он шепчет что-то ей на ухо. Наши взгляды встретились, когда его скользил по залу, и на его лице расползлась ухмылка, которая означала, что он заметил что-то интересное и теперь не отстанет, пока не разберется. Он что-то сказал своей даме, отпустил ее руку и направился к нашему столику с грацией хищника, который знает, что добыча никуда не денется. — Эмма! — он широко улыбнулся, и его голос звучал так, будто мы были старыми друзьями, случайно встретившимися в супермаркете. — Вот так встреча. Не ожидал тебя здесь увидеть. Хотя, судя по тому, как часто мы сталкиваемся в последнее время, мне пора перестать удивляться. Я сдержала вздох, хотя на самом деле он, наверное, все равно его услышал, и улыбнулась в ответ самой светской улыбкой. — Энтони. Привет. — Я повернулась к Лиаму, который смотрел на нового гостя с вежливым любопытством. — Это Лиам, мой друг. Лиам, это Энтони, он режиссер. Энтони пожал руку Лиаму, и я видела, как его взгляд оценивающе скользит по моему спутнику, я знала, что он уже составил мнение и, возможно, уже придумал шутку, которую отпустит позже. — Приятно, — сказал Энтони, отпуская руку Лиама и снова переводя взгляд на меня. — Друг, значит. — Он сделал паузу. — Крошка, да у тебя график плотнее, чем у меня. Сначала благотворительный вечер с Рэем, теперь ужин с Лиамом. Когда ты все успеваешь? — Я хороша в тайм-менеджменте, — ответила я, и мой голос был легче, чем я себя чувствовала. — Вижу, — он помолчал секунду, а потом наклонился чуть ближе, понижая голос до конфиденциального полутона, который, впрочем, все равно был слышен Лиаму. — Слушай, там за моим столиком сидит Шарлотта — высокая брюнетка в красном, видишь? Она твоя фанатка. Я сказал, что мы с тобой друзья, не верит. Выручишь? На две минуты, не больше. Буду твоим должником, клянусь. Я колебалась, потому что интуиция кричала мне, что это плохая идея, что от Энтони Вуда не стоит ждать ничего хорошего, но он смотрел на меня открыто, почти по-мальчишески, и Лиам сидел рядом и слышал каждое слово, так что отказать было бы странно и требовало бы объяснений, которых я не могла дать. — Хорошо, — сказала я, поднимаясь из-за стола. — Я сейчас вернусь, — бросила я Лиаму, и он кивнул с улыбкой, не подозревая, что я только что согласилась на что-то, что мне совершенно не нравилось. Энтони повел меня через зал, но направился не к столику, где сидела брюнетка в красном, а свернул в боковую нишу у бара, скрытую от основного зала высокой пальмой в кадке и тяжелой портьерой. Когда он наконец остановился и повернулся ко мне лицом, от его обаяния не осталось и следа, оно исчезло, обнажая жесткое, почти враждебное выражение, которое я никогда раньше не видела на его лице. — Извини за спектакль, но нам нужно поговорить без свидетелей, а твой щенок за столом — это лишние уши, которые нам ни к чему, — сказал он, и его голос был совсем другим, без намека ну ту легкомысленную игривость, которая была в нем минуту назад. Я напряглась, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева пополам с тревогой, и скрестила руки на груди, выставляя между нами невидимый барьер. — О чем? — О том, что ты мешаешь, — сказал он, и каждое слово было как удар хлыста. — Дэвид сам не свой последние недели, косячит на встречах, срывает договоренности, забывает о звонках, которые должен был сделать еще вчера, и все это из-за тебя. Это не кино, девочка, на кону реальные деньги, большие деньги. Реальные люди, с которыми не шутят и которые не прощают ошибок. А ты мельтешишь у него перед глазами, как.. Он замолчал на полуслове, то ли подбирая слово, то ли решая, стоит ли его произносить, но я не собиралась ждать. — Как кто? — спросила я, и мой голос звенел от едва сдерживаемой ярости. — Говори, Энтони. Ты ведь за этим меня сюда притащил, верно? — Как девчонка, которая не может определиться, чего она хочет, — закончил он, и его слова упали между нами, как пощечина. — Сначала вешаешься на него, а сейчас сидишь в ресторане с каким-то уродом, будто ничего не было. Из-за этого дерьма мы чуть не слили последнюю сделку, которую готовили полгода. Ты вообще в курсе, чем мы занимаемся? Я вспыхнула от чистой, незамутненной ярости, которая поднялась из глубины груди и залила щеки жаром, и сделала шаг к нему, сокращая дистанцию. — Понятия не имею, чем вы занимаетесь, — процедила я, и мой голос дрожал от злости. — И мне плевать, Энтони. Слышишь? Пле-вать. Твой друг — твой драгоценный Дэвид, о котором ты так печешься, — уже все решил. Я просто приняла это и пытаюсь жить дальше. Или мне нужно было сидеть дома и ждать, пока он наберется смелости? — Может, и нужно было, — ответил он, и его голос был холодным, как сталь, его глаза смотрели на меня без тени сочувствия, и я поняла, что он действительно так думает, что для него я просто помеха, которую нужно убрать. — Потому что сейчас ты путаешься под ногами, и это стоит нам денег. — Я путаюсь под ногами? — я сделала еще один шаг к нему, и теперь мы стояли почти вплотную, и я видела, как пульсирует жилка на его виске, и понимала, что он зол не меньше меня. — А твой друг? Ты не хочешь поговорить с ним? Он, блять, женат, Энтони. А ты приходишь сюда и рассказываешь МНЕ, как себя вести? Энтони молчал, и его челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей, и я видела, что он хочет ответить — хочет ударить меня словами, которые уже вертятся у него на языке, — но что-то его сдерживает, что-то, чего я не понимала. — Я не могу до него достучаться, — сказал он наконец, и его голос прозвучал устало, почти обреченно. — Но если это продолжится, последствия будут не только для него, а для всех нас. Для тебя тоже. Ты этого хочешь? — Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — сказала я, и это была правда, такая простая и такая недостижимая, как горизонт. — И он, и ты. Я не просилась в ваш бизнес, каким бы он ни был. Я просто пытаюсь двигаться дальше, и единственные, кто мне мешают, это вы двое, так что, может быть, это вам стоит перестать мельтешить? Энтони смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором смешивались злость, усталость и что-то, похожее на неохотное уважение, как будто он не ожидал, что я дам отпор, и теперь не знал, что со мной делать. А потом он криво усмехнулся и покачал головой, как будто ставил точку в разговоре, который не принес ему того, чего он хотел. — Ладно, — сказал он, отступая на шаг и поправляя манжеты, будто ничего не произошло. — Посмотрим, надолго ли тебя хватит. Он развернулся и ушел, оставив меня стоять с колотящимся сердцем и дрожащими руками, и я чувствовала, как внутри все кипит и бурлит, как в котле, который вот-вот взорвется. Что это было? И почему он говорил со мной так, будто я представляю угрозу не только для Дэвида, но для чего-то гораздо большего, чего-то, о чем я даже не подозреваю? Я вернулась к столу на ватных ногах, и остаток ужина прошел как в тумане, хотя я изо всех сил старалась улыбаться и поддерживать разговор, но мысли мои были далеко, в той нише у бара, где Энтони Вуд открыл мне дверь в мир, о существовании которого я не знала, и захлопнул ее перед моим носом, оставив гадать, что за ней скрывается.