Не по сценарию

Я стоял на кухне с чашкой кофе, исходящего паром, который поднимался к потолку и таял в утреннем свете, пробивающемся сквозь панорамные окна, и готовил себя к тяжелому съемочному дню. Мне нужно быть в форме, нужно собраться, нужно выкинуть из головы все лишнее, а лишним было почти все, что занимало мои мысли последние недели. Элинор еще спала наверху, в доме было тихо — та особенная утренняя тишина, которая бывает только до того, как мир проснется и начнет требовать твоего внимания, — я сделал глоток, чувствуя, как горечь оседает на языке, и в этот момент раздался звонок в дверь. Кого принесло в такую рань? — подумал я, ставя чашку на мраморную столешницу и направляясь к двери. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что это, наверное, курьер или садовник, который перепутал день, но когда я открыл дверь и увидел на пороге Тони, я понял, что утро перестало быть добрым. В его руках были две огромные спортивные сумки, черные и без опознавательных знаков, и он держал их так, будто они весили тонну. — Что это? — спросил я, хотя уже знал ответ, и мой голос прозвучал глухо, как будто кто-то выключил в нем все верхние частоты, и я почувствовал, как внутри все сжимается в тугой узел. — Что это? — Тони повторил мой вопрос с издевкой, и его голос был совсем не таким, как обычно, в нем не было ни дружеского подтрунивания, ни привычной легкости, только холодная злость. — Это то, что должно было лежать на охраняемом складе, Дэвид. Помнишь? Нет? Ну конечно нет, у тебя же другие дела, другие... приоритеты. Ты должен был подтвердить бронь до вторника, и во вторник я напомнил тебе, а ты сказал «да-да, конечно», — он говорил медленно, растягивая слова, как будто объяснял очевидное идиоту, — а потом не подтвердил, и склад уплыл, аренда сорвалась. Он буквально впихнул сумки мне в руки, и я машинально принял их, чувствуя, как лямки врезаются в ладони. Внутри меня поднималась волна из смеси гнева, стыда и чего-то еще, что я отказывался называть страхом, но что было именно им. — Какого хрена, Тони? — прорычал я, делая шаг вперед, чтобы он видел, что я не собираюсь просто стоять и принимать это. — Я не соглашался превращать свой дом в гребанную камеру хранения для твоего порошка. Оставь это дерьмо у себя. — На прошлой неделе у меня был рейд, — ответил Тони, и его голос был жестким, как наждачная бумага, он смотрел на меня не мигая, явно не собираясь церемониться. — Ты же знаешь. Или ты и об этом забыл? Мой дом под колпаком, Дэвид. А ты уважаемый режиссер, лауреат «Оскара», лицо благотворительного фонда. Кому придет в голову устраивать рейд в доме Дэвида Тарино? Я открыл рот, чтобы ответить, но Тони уже развернулся и зашагал по подъездной дорожке к своей машине, его спина была прямой и непреклонной, как стена, которую я не мог пробить никакими аргументами. — И соберись уже, старик! — бросил он через плечо, не оборачиваясь, его голос эхом разнесся по утренней тишине, нарушаемой только щебетом птиц. — Следующего провала я не прощу. И не я один. Я стоял на пороге и смотрел, как его машина исчезает за поворотом. Сумки в моих руках были тяжелыми, как грехи, которые я таскал за собой всю жизнь. Я медленно закрыл дверь, чувствуя, как внутри закипает ярость — на Тони, на себя, на весь этот чертов мир, который, кажется, решил развалиться на куски именно сейчас, когда я меньше всего мог себе это позволить. Я отнес сумки в кладовую под лестницей и задвинул их за старые коробки с реквизитом, которые остались еще со времен моего первого фильма. На площадку я приехал взвинченным до предела, и все это почувствовали с первой минуты — ассистенты шарахались от меня, как от прокаженного, оператор Майкл обменивался многозначительными взглядами с художником по свету, а Рэй, который обычно подходил ко мне с вопросами о своей роли, сегодня держался на безопасном расстоянии. Я понимал, что веду себя как тиран, но остановиться не мог. — Почему свет до сих пор не выставлен? Я говорил — к девяти! У нас что, тут благотворительный кружок, а не профессиональная площадка? — рявкнул я на осветителей, и они забегали быстрее, хотя свет был почти готов, но мне нужно было на ком-то сорваться, выплеснуть эту ярость, которая клокотала внутри, как лава в жерле вулкана. Потом я придрался к Рэю. — Это не эмоция, а картон. Ты играешь так, будто читаешь телефонный справочник. Еще дубль, и еще, и еще, пока не получится по-настоящему, — он побледнел и кивнул, я видел, как у него дрожат пальцы, и мне было стыдно, потому что он был хорошим актером и не заслуживал этого. В перерыве, когда группа разошлась на обед, я наконец позволил себе посмотреть на нее. Эмма сидела в углу павильона на складном стуле, сжимая телефон в руках, и улыбалась. С кем она переписывается? С тем парнем, который стоял рядом с ней на той фотографии? Мысль обожгла меня, как кислотой, и я почувствовал, что внутри закипает новая волна, еще более горячая и более неконтролируемая, чем та, с которой я приехал на площадку. Эмму позвали поправить грим перед следующим дублем, и она поднялась, бросив телефон на стул. Я знал, что это неправильно, знал, что это низко, что я не имею права, но инстинкт оказался сильнее разума, и мои ноги сами понесли меня к этому стулу, пальцы сами сомкнулись на телефоне, который она оставила разблокированным — какая беспечность, — и я уже смотрел на экран, читал и тонул в словах, которые не были адресованы мне. Переписка была открыта, и я видел аватарку — того самого парня из сторис. Я читал быстро, жадно, глотая строки, как умирающий от жажды глотает воду, хотя каждая строка была для меня ядом. Лиам: В субботу в «Noir» будет закрытая вечеринка. Достал билеты. Ты и я. Эмма: «Noir»? Туда же невозможно попасть! Как ты это сделал? Лиам: У меня свои секреты. Так ты идешь? Эмма: Конечно иду! Что надеть? Лиам: Что угодно, ты в любом выглядишь сногсшибательно. Дальше шли шутки и легкий флирт — ничего за гранью, ничего, что я мог бы использовать как оружие, но я видел красный, буквально видел мир сквозь красную пелену, и телефон дрожал в моих пальцах, которые сжимали его слишком сильно, рискуя раздавить корпус. — Серьезно? — ее голос ударил меня, и я медленно повернулся, все еще держа телефон в руке. В ее глазах было неверие, которое за долю секунды сменилось яростью, такой чистой и такой сильной, что я почти восхитился ею. — Ты читаешь мои сообщения? — Значит, «Noir»? — мой голос был спокойным, слишком спокойным, и это означало, что я перешел черту и мне уже нечего терять. Она выхватила телефон из моих пальцев с такой силой, что я едва не потерял равновесие. Ее глаза метали молнии, и я видел, как пульсирует жилка на ее шее, та самая жилка, которую я целовал в кабинете, и это воспоминание было таким острым, что у меня перехватило дыхание. — Это не твое дело, Дэвид. — Не мое? — я сделал шаг к ней, и пространство между нами сжалось до нескольких сантиметров. — Ты снимаешься в моем фильме. Твое лицо — лицо этого проекта, лицо, которое будет на постерах, на афишах, на обложках журналов. И ты собираешься в «Noir», где полно папарацци, где полно дерьма, где каждый второй продаст твою фотографию таблоидам за сто баксов, да еще и с каким-то... — С каким-то кем? — перебила она, и ее голос звенел от ярости. Она смотрела на меня снизу вверх с вызовом, который я так в ней любил и который сейчас направлен против меня. — С хорошим парнем, который может просто пригласить меня на ужин, не делая из этого драму вселенского масштаба? Я чувствовал, как внутри закипает горячая, неконтролируемая ярость, и слова вырвались раньше, чем я успел их остановить: — Ты с ним трахаешься? Тишина. Она смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах что-то ломается. А потом раздался хлесткий звук пощечины, и моя голова дернулась в сторону, щека загорелась огнем. Я заслужил это, заслужил каждую секунду этой боли, каждый миллиметра этого ожога. — Не смей, — сказала она тихо, но каждое слово было как удар, ее голос дрожал. — Не смей стоять здесь и изображать ревность, будто имеешь на это право. Она ушла, и дверь хлопнула за ней с оглушительным стуком. Я остался один в пустом павильоне, опустился в кресло, и смотрел в одну точку, не видя ничего, кроме картинок, которые рисовал мой мозг: она идет с ним в клуб в субботу, она танцует с ним, смеется с ним, и, может быть, она уже спит с ним, а может быть, нет. Я открыл график съемок на телефоне и начал переписывать его, спокойно и методично, с тем же чувством контроля, которое всегда было моей броней, моим щитом, моим единственным способом выжить в мире, который постоянно ускользал из моих рук. В субботу у нас запланирована ночная смена. Съемки сцены 45, которую мы переносили уже месяц. Кажется, самое время ее провести. Я невесело усмехнулся, и мой палец скользил по строчкам расписания, внося изменения, которые выглядели совершенно невинно, но означали гораздо больше. Я просто режиссер. И если моя актриса нужна на площадке в субботу вечером — значит, она будет на площадке. Никакого клуба. Никакого Лиама. Я поднялся и пошел утверждать изменения, раздавать распоряжения, делать вид, что это обычный производственный маневр, а не отчаянная попытка удержать то, что мне никогда не принадлежало.