По зову шторма

      Гостиная была наполнена тёплым светом, которая заставляла забывать о лишнем, заставляла просто быть здесь, существовать среди этих голосов и звона посуды. Длинный стол занимал почти всю комнату. Тяжёлое дерево, покрытое светлой скатертью, на которой стояли блюда, бокалы, свечи — всё было расставлено аккуратно.       Это был обычный формальный ужин.       Чану сидел ближе к центру, чуть откинувшись на спинку стула, с бокалом в руке, и слушал вполуха разговор, который плавно перетекал от одной темы к другой. О погоде. О торговых маршрутах. О каких-то давних знакомых, чьи имена он даже не пытался запомнить. Их было так много, что начинала кружиться голова.       Шесть лет многое изменили. Казалось бы, прошла целая вечность. И она изменила практически всё, но только не такие вечера.       Чимин сидел чуть дальше, спокойно поддерживая разговор с господином Двинсоном, иногда мягко улыбаясь, иногда вставляя короткие замечания. В его голосе больше не было той надломленности, которая когда-то проскальзывала в каждом слове. Теперь он звучал ровно и уверенно. Тихо, но твёрдо.       Юнги сидел рядом, справа. Он почти не участвовал в разговоре, лишь изредка поднимал взгляд пронзительных глаз, коротко отвечал, если к нему обращались, или тихо усмехался, когда кто-то позволял себе лишнее. Он слушал, наблюдал и, как и раньше, видел куда больше, чем говорил.       Всё было спокойно. Настолько, что даже непривычно.       — Я всё ещё считаю, что вам стоит расширить северное крыло, — говорил господин Двинсон, слегка наклоняясь вперёд. — С таким количеством гостей, которые у вас теперь бывают…       — Мы справляемся, — спокойно ответил Чимин, мягко, но без намёка на уступку. — К тому же, дом должен оставаться домом, а не превращаться в приёмный зал.       — Иногда это одно и то же, — хмыкнул тот.       — Не для нас, — тихо и небрежно добавил Юнги, даже не поднимая взгляда.       Кто-то усмехнулся. Кто-то промолчал.       Чану машинально провёл пальцами по краю бокала, не особо вникая в разговор. Мысли были где-то в стороне. Не тяжёлые, просто… не здесь.       До тех пор, пока дверь в гостиную резко не распахнулась.       Все звуки оборвались не сразу, но быстро. Разговоры сбились, взгляды начали подниматься, один за другим, поворачиваясь к входу. И туда, словно буря, влетел Джейми Двинсон. Он был растрёпан, щёки горели алым, глаза блестели не от слёз пока, но уже на грани. Ещё чуть чуть и прорвёт. Дыхание сбивалось, как будто он бежал сломя голову через весь дом, а в руках он держал сжатый лист старого пергамента.       — Чану! — его голос сорвался на крик почти сразу.       Для тишины, которая витала до этого, этот шум был слишком резок, и взгляды тут же переместились на него.       Младший альфа медленно поднял голову, без излишней спешки или паники, но с лёгким недоумением.       — Что случилось? — спросил он спокойно, даже не подозревая, что именно сейчас произойдёт.       Джейми сделал несколько быстрых шагов вперёд, почти спотыкаясь, и с силой бросил лист на стол прямо перед ним. Для Джейми было бы прекрасно, если бы это был кусок мощного камня, чтобы его грохот заставил всех присутствующих тут вздрогнуть и понять всю серьёзность ситуации. Но пергамент просто тихонечко скользнул по скатерти, коснулся края блюда и остановился перед альфой.       Омега дрожал всем телом. Это было заметно даже невооружённым глазом: воспитанный, приличный омега из очень хорошей и состоятельной семьи, который с детства знал, что его судьба — выйти замуж за равного, такого, как Чану, — сейчас стоял на грани срыва. Он пытался выровнять дыхание, но вместо этого выдыхал злыми и рваными всхлипами.       — Это что?!       Чану опустил на бумагу взгляд не сразу. Сначала он невольно и с лёгким раздражением посмотрел на Джейми, слегка нахмурился, а затем посмотрел на клочок пергамента. Он не сразу понял, что это, не узнал его, потому что он не ожидал этого. Не думал, что кто-то будет копошиться в его вещах, словно мелкая крыса в закромах. Не думал, что кто-то найдёт это. Не думал, что кто-то посмеет. Ему казалось, что дорогие сердцу вещи он прячет достаточно тщательно.       Неужели ошибся?       — Я… — он замолчал, поднимая взгляд обратно и чувствуя, как язык нервно высыхает во рту. — Откуда это у тебя?       — Я нашёл это в твоей комнате! — голос Джейми дрогнул, срываясь уже на визг. — В твоей комнате!       — И? — он действительно не понимал. — Это проблема?       Этого оказалось достаточно для того, чтобы чаша терпения переполнилась окончательно.       — Проблема?! — Джейми почти задохнулся от возмущения. — Ты… ты серьёзно сейчас?!       Он резко обернулся к столу, именно в ту сторону, где сидели родители омеги, словно ища поддержку.       — Вы это слышите?! Он даже не отрицает!       Кто-то неловко откашлялся, кто-то отвёл взгляд. Для слуг картина была очередной из ряда вон выходящих, но ничем непримечательная, они привыкли наблюдать за таким, некоторые из них сменили не два и даже не четыре господских дома. Чимин же нахмурился, переводя взгляд с одного на другого, а Юнги медленно поднял голову, начиная внимательно следить за всем происходящим, но в конце концов не смог не подать своего голоса:       — Джейми, — спокойно начал он, но не успел закончить, прерываемый тем же истеричным голосом:       — Папа! — омега резко повернулся к своему отцу, голос сорвался окончательно, начиная звучать ужаснейшим писком. — Ты сказал, что я выйду за него замуж! Ты сказал, что всё уже решено, что это лишь вопрос времени! Тогда что это значит?!       Он снова указал на спокойно лежавшее на скатерти письмо. Пальцы, равно как и руки, дрожали то ли от злости, то ли от недоумения, то ли от всего вместе, а взгляд метался по всем сидящим.       — Он мне изменяет?!       И вот тогда все окончательно разом повернулись к Чану, на что тот лишь замер всего на секунду, а затем медленно выдохнул, собираясь мыслями и прикрывая глаза.       И только теперь на его лице появилось что-то, похожее на агрессию. Но пока что контролируемую. С великим трудом.       — Мы… — он сделал паузу, будто проверяя, правильно ли вообще понял. — Мы не вместе.       Слова прозвучали спокойно, но в этой тишине почти как удар, от которых Джейми лишь удивлённо застыл.       — Что?..       — Мы. Не. Вместе, — повторил Чану уже чётче, как для глупого ребёнка, объясняющего, почему ему не купят игрушку, глядя прямо на него. — С чего бы мне тебе изменять?       И вот теперь тишина стала опасной, потому что в ней начали рушиться чужие ожидания. Ожидания, которые он строил ни на чём не основываясь, между ними не было буквально ничего, они впервые лицом к лицу так близко столкнулись только что, в этот самый миг.       — Но… — Джейми снова перевёл уже растерянный взгляд на своего отца, а голос его стал заметно тише и надломленнее. Он едва сдерживался от слёз. — Ты же сказал…       Господин Двинсон заметно напрягся, неловко начиная ёрзать на стуле и смотреть на хозяев дома, но прежде чем он успел открыть рот и что-либо сказать, спокойный и ровный голос прозвучал с другой стороны стола. Такой голос, который никто и никогда не посмеет перебить.       — Мой сын, — начал Юнги, угрожающе поднимаясь со своего места, — женится только тогда, когда сам этого захочет. И на том, на ком сам решит, — взгляд его метнулся на Чарли Двинсона, который застыл на несколько секунд всем своим телом, словно кролик перед удавом, ожидая следующих слов или действий от альфы, а потом перевёл строгий взгляд на своего сжавшегося до размера песчинки сына. Плечи его были поджаты, спина чуть сгорблена, а голова опущена вниз.       Чимин немного поджал свои губы, быстро проходясь взглядом по всем присутствующим и задерживаясь на Чану, а затем аккуратно коснулся кончиками пальцев до ладони Юнги, аккуратно начиная поглаживать, дабы успокоить, ведь ещё немного и взгляд Мина начнет метать молниями во всех подряд. Внешне это было незаметно, но Чимин прекрасно это знал, он успел давно уже выучить все повадки Юнги.       Гостиная замерла окончательно.

***

      Обед закончился… плохо.       Не громко, конечно, не со скандалом, который разносится по дому и слышен даже слугам в дальних коридорах. Всё было куда тише, и от этого только тяжелее. Разговоры не возобновились, как ни пытался это сделать господин Двинсон, пару раз неловко возвращаясь к прежним темам. Никто его не поддержал, даже бокалы почти не трогали, а лишь изредка кто-то делал глоток, больше из привычки, чем из желания.       Джейми больше не смотрел ни на Чану, ни на кого, упрямо уставившись в одну точку перед собой, сжимая пальцы так сильно, что костяшки побелели. Он сидел на своём стуле рядом с отцом, боясь сделать лишнее движение и стать слишком заметным. Он не ел, не пил — вообще ничего. Просто сидел, уставившись мёртвым взглядом на свои колени.       Господин Двинсон выглядел напряжённым, собранным, но в глазах мелькала ощутимая злость на своего сына. Теперь уж им точно ничего не светит.       Юнги сел обратно так же спокойно, как и встал, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло, аккуратно принимая ладонь Чимина в своей. Но этого спокойствия было достаточно, чтобы поставить точку. Никто больше не пытался спорить.       Чимин лишь тихо извинился и первым поднялся из-за стола, мягко, но ясно давая понять, что на сегодня достаточно.       Остальные последовали за ним почти сразу, и вечер закончился раньше, чем должен был.       Чану закрыл за собой дверь своей комнаты чуть громче, чем обычно. Не хлопнул, но звук всё равно отдался внутри неприятным эхом, будто подтверждая то напряжение, которое он старался игнорировать весь вечер.       Он не стал зажигать лишний свет, поджёг только одну свечу на прикроватном стуле. Слабое пламя дрогнуло, отбрасывая длинные тени по стенам, и комната сразу стала казаться меньше. Тише. Более замкнутой.       Парень прошёл внутрь, не раздеваясь, не убирая волосы, которые чуть растрепались после всего произошедшего. Он просто остановился у своего стола, небрежно бросив туда злополучный пергамент и застыл, просто посмотрев на него.       Четыре года.       Четыре долбанных года он хранил этот пергамент, перечитывал, сжимал в ладонях по ночам, и каждый раз заставлял себя верить, что это просто память. Память о прошлом, или привычка.       А сейчас чьи-то грязные, чужие руки прикоснулись к ней — к его святыне.       Он медленно подошёл ближе, протянул руку и медленно и нежно, почти ласково поднял его снова, словно извиняясь за грубость. Бумага была плотной, уже немного пожелтевшей от времени, края чуть потрёпанные из-за частых перечитываний.       Чану сел, опершись локтями о стол, и снова развернул письмо. Он знал его почти наизусть. Но всё равно читал. С самого начала.       «Дорогой Чану,       если это послание дойдет до тебя, значит, удача всё ещё благосклонна ко мне больше, чем я полагал. Не буду скрывать очевидного, сам я не до конца верил, что ворон, купленный мною в столь сомнительном месте, способен донести слова до Порта-Коррон. Однако, как видишь, риск порой оправдывается, даже если разум настаивает на обратном.       Мы с экипажем «Проклятия ангела» на днях причалили к Асненскому острову. Причина проста и до банальности скучна — пополнение запасов воды и провизии, но, признаться, никто из нас не спешил возвращаться на борт. После долгого плавания даже самый неприметный клочок земли начинает казаться чем-то большим, чем он есть на самом деле.       Сильвер, как и прежде, держится с присущим ему спокойствием, хотя временами я замечаю, что он смотрит на горизонт дольше обычного. Быть может, ему тоже не чужды воспоминания, о которых он предпочитает молчать. Джон всё так же громок, и, боюсь, если его когда-нибудь станет меньше слышно, это будет означать нечто поистине дурное. Триск… Триск остаётся Триском. В этом, полагаю, есть своя неизменная стабильность.       Остальные тоже держатся. Каждый по-своему. Но держатся.       Впрочем, не об этом я хотел написать тебе.       На острове я встретил человека, которого вряд ли можно назвать обычным. Старый пират — один глаз закрыт повязкой, второй смотрит так, будто видит больше, чем должен. Он торговал воронами. Почтовыми. Я не сразу поверил в это, но когда он упомянул птицу, способную найти путь до Порта-Коррон… я не стал сомневаться долго.       Я купил её.       Не столько из веры, сколько… из желания.       Странно, но он смотрел на меня все то время так, будто я совершаю нечто предосудительное. Словно предаю кого-то. Я не стал расспрашивать. У подобных людей редко бывают ответы, которые хочется услышать.       Тем не менее, если ты держишь это письмо в руках, значит, я не ошибся. И, быть может, ты прочтёшь эти строки именно так, как я надеялся.       Я не стану писать лишнего. На море не любят излишней откровенности, а слова, сказанные прямо, часто теряют свой смысл быстрее, чем мы успеваем это понять.       Но я позволю себе одну слабость.       Я скучаю.       И, как ни странно, чаще всего не по дому и не по земле, а по тебе. По тем разговорам, которые, казалось бы, не имели значения, но теперь вспоминаются слишком отчётливо. По тишине, в которой не нужно было ничего объяснять.       Если судьба окажется столь же благосклонной в будущем, как и сейчас, я надеюсь, что однажды смогу сказать это не на бумаге.       До той поры будь осторожен. И… не забывай.       Ювен»       Чану не двигался.       Строчки плыли перед глазами, он давно уже не видел букв, но чувствовал голос, помнил этот тихий, неуверенный голос.       Но он всё равно старался читать, перечитывать снова. Он пробегался глазами по одним и тем же строчкам, по ровному почерку, по красивым словам.       Пираты так не пишут. Пираты не умеют так красиво писать, так излагать свои мысли.       Ювен умеет.       Потому что он не пират.       Пальцы медленно скользили по строчкам, будто он пытался прочитать не только слова, но и то, что между ними. То, что тогда казалось незначительным и почти незаметным, а сейчас… слишком очевидным.       Он тихо выдохнул, опуская взгляд и снова вгоняя себя в прострацию из бесконечных мыслей. Каждая хуже предыдущей.       Четыре года и ни одной весточки больше. Ни второго письма, ни слуха — ничего. Только это.       Он перевернул лист, словно надеялся, что на обратной стороне вдруг появится что-то новое, но там было пусто, как и всё это время.       Пак откинулся на спинку стула, прикрывая глаза, и на секунду позволил себе просто… почувствовать раздражение от ужина, непонимание, чужие ожидания, глупость и… это. Тихое, упрямое, живучее чувство, которое так сильно не хотело его отпускать. А хотел ли он сам этого?       Он медленно сжал письмо в пальцах, но не сильно — ровно настолько, чтобы почувствовать его реальность.       — И где ты сейчас… — тихо, почти беззвучно произнёс он.       Вопрос повис в тишине.       И, как и тогда остался без ответа.