Hostile Takeover of the Heart

Их знакомство не было похоже на сказку. Это была встреча двух стихий, которые, столкнувшись, породили не тепло, а разрушительную энергию, способную сдвинуть горы. Том Риддл был молодым юристом с холодным взглядом и амбициями, которые едва умещались в узких коридорах его первой конторы. Беллатрикс, наследница разоряющегося, но гордого фамильного состояния, была той искрой, которая была нужна, чтобы поджечь фитиль. Они встретились на званом вечере, где каждый пытался переиграть другого в интеллектуальной дуэли. Том очаровал её не комплиментами, а своей способностью видеть слабости в бизнес-структурах, на которые другие смотрели с благоговением. Они начали с малого. Снятый в субаренду офис в районе, который днем выглядел уныло, а ночью — опасно. У них не было штата, только два старых ноутбука, горы документов и вера в то, что они — исключения из правил. Беллатрикс продала фамильные драгоценности, чтобы вложить капитал в первый крупный проект — скупку проблемных активов. Она работала на износ, буквально жила в офисе, пропитываясь запахом кофе и бумаги. Том же был архитектором сделок: он выстраивал схемы, находил лазейки, манипулировал оппонентами с грацией хищника. Это был настоящий «брак по расчету», переросший в нечто большее. Они делили каждую победу, каждый риск. Ночи, проведенные за составлением контрактов, заканчивались на полу офиса, где они, обессиленные, прижимались друг к другу, обещая завоевать этот город. Беллатрикс любила его до безумия, видя в нем свое отражение — сильного, беспощадного, своего. Когда холдинг «Блэк-Риддл» официально стал гигантом, они были королем и королевой. Беллатрикс была его опорой, его вторым «я». Они построили империю на руинах старых компаний, на жестких методах и невероятной работоспособности. Когда она забеременела, это казалось логичным продолжением их триумфа. Сын. Наследник империи. Беллатрикс впервые за годы позволила себе замедлиться. Она видела, как Том, кажется, радуется — он даже купил дорогую колыбель из редкого дерева, привез её в их пентхаус, стоял рядом с ней, положив руку на её живот. Это был самый счастливый момент в её жизни. А потом случился выкидыш. Тот день был окрашен в цвета гниющего свинца. Лондон за окнами клиники захлебывался в бесконечном, монотонном ливне; тяжелые капли с яростью барабанили по стеклу, создавая оглушительный ритм, который отдавался в висках Беллы. Этот звук казался ей похоронным звоном — рваным, нестройным, вторящим аритмии её собственного разбитого сердца. Беллатрикс смотрела на свои руки, неподвижно лежавшие на больничной простыне: они казались чужими, лишенными привычной хватки, будто из неё вынули стержень. Врачи, с их стерильными улыбками и выверенными фразами о «естественном отборе» и «сильном стрессе», казались ей актерами в дешевом, дурно поставленном спектакле. Она не слышала их объяснений. Она знала лишь одно: та крошечная жизнь, которую она носила под сердцем, тот единственный наследник, ради которого она была готова остановить вращение земной оси, угас, оставив после себя лишь вакуум, пожирающий её изнутри. Когда она вернулась домой, их пентхаус, раньше казавшийся воплощением успеха и чистого стиля, теперь выглядел как холодный, безжизненный склеп. Том ждал её в гостиной. Он подошел, и Белла потянулась к нему, жаждая хоть капли участия, хоть искры тепла, но когда его губы коснулись её лба, она не почувствовала ничего, кроме металлического холода. В его глазах — обычно пронзительных и расчетливых — не было и тени сострадания. Там застыло едва уловимое, почти физическое раздражение, словно она — сломанный инструмент, который больше не приносит дивидендов. Он не спросил, как она себя чувствует; он лишь окинул её оценивающим взглядом, будто проверяя, способна ли она завтра выйти на работу и закрыть годовой отчет. В этот момент Белла поняла: для него их сын был лишь еще одним активом в портфеле, который обесценился и был списан в утиль. После этого Том начал отдаляться, словно вычеркивая её из чертежа своей жизни. Это происходило не рывками, а медленно, по миллиметру, как расползается невидимая глазу трещина на дорогом мраморе. Он стал задерживаться в кабинете до глубокой ночи, перестал обсуждать с ней стратегии развития холдинга, а его командировки начали подозрительно совпадать с моментами, когда она сама была наиболее уязвима. Белла, пытаясь заглушить воющую внутри пустоту, бросилась в работу с фанатизмом одержимой. Она сутками сидела в офисе, попивая крепкий кофе, она вникала в самые мелкие детали, закрывая бреши в документации и исправляя «случайные» ошибки Тома. Она искренне верила, что он просто сдает позиции от горя, не подозревая, что каждая «ошибка» — это осознанный саботаж, способ вывести активы из-под их общего контроля. Месяцы прошли в полубредовом состоянии, пока однажды, в два часа ночи, в безмолвном, залитом люминесцентным светом офисе, она не наткнулась на нестыковку. Отчет о движении капитала показал системную утечку: крупные суммы уходили в фонд, не имеющий ни адреса, ни внятного устава. Проведя собственное расследование, Белла обнаружила, что бенефициаром фонда является некая Астория — молодая, зубастая выскочка из конкурирующей фирмы, с которой Том последнее время подозрительно часто «пересекался» на переговорах. Когда она поставила его перед фактом в их гостиной, он даже не вздрогнул. Стоял, небрежно помешивая лед в стакане, и смотрел куда-то сквозь неё. — Благотворительность, Белла. Люди нуждаются в поддержке, — его голос был сухим, лишенным даже намека на извинение. — А ты... ты стала слишком подозрительной. Твоя одержимость контролем переходит границы. Ты просто не можешь смириться с тем, что жизнь идет дальше, и цепляешься за свои призраки. Она промолчала, лишь сжав челюсти так, что заболели зубы. Но точку в этой истории поставил телефон. Оставленный на кухонной столешнице, он лежал там, как заряженное ружье. Экран вспыхнул — короткое сообщение, от которого в комнате стало холоднее, чем в холодильной камере:  «Я жду тебя там же. Скучаю по твоим рукам». Ни слез, ни битья посуды. Беллатрикс Блэк, привыкшая управлять рынками и судьбами людей, в тот момент ощутила, как внутри неё окончательно замерзло всё человеческое, оставив лишь безжалостную машину для возмездия. Она дождалась, пока шум воды в душе стихнет. Когда Том вышел в спальню, она стояла в дверях, едва освещенная полоской света из коридора. Том замер на полпути к комоду, его полотенце едва держалось на бедрах, а капли воды, стекающие по плечам, казались на фоне ледяного тона Беллы чем-то неуместным и почти нелепым. Он медленно обернулся, его лицо, обычно скрытое за маской непроницаемого делового партнера, сейчас исказилось гримасой плохо скрываемого раздражения. — Ты переигрываешь, Белла, — бросил он, пытаясь вернуть себе привычный властный тон, но голос предательски дрогнул. — Это не драма в театре, это бизнес. А твои обвинения... они лишь показывают, как сильно ты потеряла хватку. Ты ищешь предательство там, где есть только прогресс. Беллатрикс даже не моргнула. Она сделала шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство. От неё пахло дорогим парфюмом, в котором сейчас отчетливо проступала горечь табака и подавленного гнева. Она подняла руку и, не касаясь его, провела пальцем по воздуху вдоль линии его челюсти, имитируя прикосновение к жертве перед ударом. — Прогресс? — её смешок был коротким, сухим и лишенным всякого веселья. — Ты называешь прогрессом попытку купить одобрение девицы, чья единственная ценность — умение вовремя подставить плечо, пока ты тонешь в собственных амбициях? Ты стал предсказуемым, Том. А предсказуемость в нашем мире — это смертный приговор. Ты думал, я не замечу, как ты выводишь доли? Ты думал, я настолько ослепла от своей «женской истерики», что не увижу, как ты распродаешь наше будущее по кускам? Том сжал зубы, его глаза потемнели от ярости. Он сделал шаг к ней, пытаясь подавить её своим присутствием, как делал это сотни раз во время совещаний, когда оппоненты начинали уступать. Но Беллатрикс не отступила ни на миллиметр. Она стояла неподвижно, как изваяние, чей взгляд был острее любого ножа. — Ты ошибаешься, если думаешь, что я позволю тебе уйти с тем, что ты украл, — продолжила она, и каждое слово ложилось в тишину комнаты с тяжестью надгробной плиты. — Завтра утром юридический отдел получит распоряжение. Твой доступ к счетам будет заблокирован до полного аудита. Попробуй дернуться, и я уничтожу не только твой рейтинг, но и твою репутацию в кругах, которые никогда не прощают ошибок. Том долго смотрел на неё, пытаясь найти хоть трещину в этом ледяном спокойствии, но нашел лишь бездну. Он понял, что игра окончена. Он не победил, он просто сжег мосты, не заметив, что остался на острове, который она уже начала методично разрушать. — Сегодня буду спать в гостевой, — бросил он, резко разворачиваясь и направляясь прочь из спальни.  Его шаг был по-прежнему уверенным, но в том, как он захлопнул за собой дверь кабинета, было слышно бессилие. Белла осталась в центре комнаты. Тишина, которая навалилась на квартиру, казалась почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Она прошла в гостиную, где в свете луны, проникавшем сквозь панорамные окна, всё выглядело неестественно четким. Она налила себе виски — два пальца, не разбавляя. Жидкость обожгла горло, но этот физический дискомфорт был единственным, что помогало ей чувствовать себя живой. Она вышла на балкон. Ночной Лондон расстилался внизу бесконечным морем огней, равнодушных к маленькой трагедии, разыгравшейся на тридцатом этаже. Ветер трепал её волосы, холод пробирался под тонкую ткань шелка, но Белла не дрожала. Она закурила, наблюдая, как струйка дыма теряется в ночном воздухе. – «Так вот как это заканчивается», подумала она, глядя на темные очертания небоскребов. Не взрывом. Не криками. А просто тихим осознанием того, что человек, который знал твои мысли, твои страхи и твои слабости, стал для тебя самым чужим из всех существующих на планете. Она думала о том, что отдала ему всё: свою страсть, свой ум, свою способность верить в людей. И теперь, стоя здесь, она чувствовала, как вместе с дымом сигареты из неё выходит последняя капля той прежней Беллы, которая была способна любить. Впереди были месяцы юридических баталий, грязные заголовки в прессе и холодная, выверенная месть. И в этой пустоте она впервые за долгие годы почувствовала не ужас, а странную, пьянящую свободу. Теперь, когда не нужно было никого беречь, она могла стать той, кем всегда была на самом деле — непобедимой. ~ После суда жизнь Беллы превратилась в монохромный ад. Её пентхаус, когда-то наполненный жизнью, теперь казался огромным, стерильным мавзолеем из стекла и стали, где эхо её собственных шагов отдавалось как укор. Нарцисса приходила почти каждый день, принося с собой запах дорогих цветов и бесконечную жалость, которую она возненавидела едва ли, чем самого Тома. — Он всегда был гнилым, Белла, — говорила Нарцисса, пытаясь отобрать у сестры очередной бокал виски, который та наливала себе с пугающей регулярностью. — С самой первой встречи. Ты строила воздушные замки, а он строил планы, как их выгоднее продать. Тебе нужно отпустить. Ты превращаешься в тень. Беллатрикс сидела на краю дивана, сгорбившись, словно сломанная кукла, лишенная своей опоры. Она исхудала до такой степени, что скулы стали острыми, как лезвия, а под глазами залегли глубокие, темные тени, которые не скрывал даже самый дорогой консилер. В ответ на слова сестры она лишь глухо смеялась, не поднимая глаз, устремленных в пустоту. — Черт возьми, Нарцисса, ты не понимаешь, — её голос был хриплым, надтреснутым, похожим на сухой лист. — Я люблю его. Не этого холодного бизнесмена, которого мы делили в суде, а того Тома, который пятнадцать лет назад грел мне руки в нашей первой квартире размером с обувную коробку. Мы ели лапшу быстрого приготовления прямо из пачек, считали каждую монету, чтобы оплатить свет, и мечтали, что купим этот чертов город. Мы были никем, и мы были всем. Как мне вычеркнуть ту часть себя, которая до сих пор помнит, как он смотрел на меня, когда мы были по-настоящему счастливы? Она не шла на контакт. Она закрылась в своем горе, как раненое животное в глубокой норе. Ночи проходили одинаково: непроглядная темнота, сигаретный дым, который оседал тяжелой пеленой на одежде, и лед, который звенел в стакане, разбивая звенящую тишину пентхауса. Она плакала — тихо, беззвучно, пока слезы не пересыхали, оставляя на лице соленые дорожки. ~ Через три месяца сестры решили применить тяжелую артиллерию. Они ворвались в её квартиру без предупреждения, заставили её сменить траурный черный шелк на что-то более живое и буквально за руку притащили в «Obsidian». Для Беллы это было похоже на дорогу на эшафот: яркий свет, бешеный ритм музыки, от которого вибрировали ребра, и липкая суета танцпола казались ей оскорбительными. В VIP-зоне «Obsidian» пульсировал низкий, утробный бас, заставлявший бокалы на столах мелко дрожать. Нарцисса, чьи платиновые волосы казались в неоновом свете почти серебряными, лениво помешивала трубочкой лед в своем коктейле, наблюдая за залом с хищным любопытством. — Посмотри на этот молодняк, Белла, — Нарцисса кивнула в сторону танцпола, где группа парней в обтягивающих рубашках демонстрировала свои навыки движения. — Они как необъезженные жеребцы. Глупые, горячие и совершенно не умеют пользоваться головой, зато отлично знают, как использовать всё остальное. Андромеда, откинувшись на спинку дивана, заливисто рассмеялась; ее глаза, подведенные густым слоем темных теней, азартно блеснули. — О, дорогая, в сорок семь нам уже не нужны «головы». Нам нужны выносливость и полное отсутствие претензий на интеллект. Вон тот, в серой футболке у барной стойки — видишь, как он облизывает губы? Я готова поспорить на свой лучший комплект белья, что он даже не спросит твоего имени, прежде чем начнет раздевать тебя взглядом. — Мне не нужны мальчики, которые пускают слюни на мой шлейф, — отрезала Беллатрикс, хотя рука её невольно сжала стакан с виски. — Ой, не строй из себя монашку, — фыркнула Андромеда, придвигаясь к сестре так близко, что Белла почувствовала запах её дорогих духов с примесью терпкого алкоголя. — Белла, ты годами была заперта в клетке своего обожаемого Тома. Ты помнишь, когда в последний раз кто-то касался тебя без его «делового» подтекста? Когда кто-то целовал тебя так, будто хочет сожрать, а не просто утвердиться за твой счет? Я говорю о настоящем, пошлом, грязном удовольствии, от которого дрожат колени и пропадает голос. У нас в сорок семь начинается жизнь, которую девочки в двадцать даже представить не могут, потому что они всё еще пытаются притворяться «приличными». Нарцисса подалась вперед, перекрывая музыку своим вкрадчивым, почти интимным голосом. — Знаешь, что самое лучшее в молодых любовниках? Их не нужно учить. Их нужно просто направлять. Ты можешь позволить себе всё — отыграться за все те годы, когда ты была «женой партнера». Хочешь, чтобы он стоял на коленях, пока ты допиваешь свой виски? Пожалуйста. Хочешь, чтобы он был твоей игрушкой на одну ночь, а утром ты даже не вспомнила бы, как его зовут? Это свобода, Белла. Это абсолютный, ничем не разбавленный кайф. Ты просто берешь то, что тебе причитается, и не задаешь лишних вопросов. Беллатрикс медленно повернула голову, окинув сестер взглядом, в котором сквозило что-то среднее между брезгливостью и скрытым любопытством. — Вы обе звучите как сутенерши, — заметила она, делая еще один глубокий глоток. — Хотя, возможно, это именно то, что мне сейчас нужно. — Именно! — Андромеда хлопнула её по колену, приподняв брови. — Жизнь — это не только бизнес-планы и юридические разборки. Это стоны, это чужие руки на твоем теле, это когда ты забываешь о своем возрасте, потому что твой партнер не может оторвать от тебя рук. Ты хоть представляешь, сколько молодых красавчиков готовы продать душу, чтобы провести ночь с такой женщиной, как ты? Ты для них — недостижимая высота, запретный плод. А запретный плод, как известно, на вкус слаще всего. Беллатрикс промолчала, её взгляд скользнул мимо сестер и зацепился за девушку в изумрудном платье на танцполе. Она двигалась с какой-то отстраненной, почти дразнящей грацией, словно знала, что за ней наблюдают, но ей было глубоко плевать на чужое внимание. Этот контраст — шумная пошлость разговоров сестер и холодная, осознанная дерзость девушки — вдруг ударил Беллу по нервам сильнее, чем всё спиртное, выпитое за вечер. — Ты вообще слушаешь? — голос Нарциссы вырвал её из транса. — Я спрашиваю, может, стоит сменить гнев на милость и хотя бы улыбнуться кому-то из этого зала? Вон тот брюнет смотрит на тебя уже минут десять. Подойди к нему, начни с чего-нибудь банального, а закончи тем, что ты хочешь сделать с ним в уборной. Поверь, он не откажется. Беллатрикс медленно перевела взгляд на сестру. В голове приятно шумело, сознание слегка расплывалось. — Я улыбаюсь, Цисси. Просто вы обе слишком громкие, — голос Беллы прозвучал низко и с легкой хрипотцой. — Мне нужно еще выпить. Здесь слишком много… ненужных слов. Она резко поднялась, чувствуя, как легкое головокружение ударило в голову, и направилась к бару. Но когда она обернулась, чтобы еще раз взглянуть на ту девушку, на танцполе её уже не было. Сердце Беллы на секунду пропустило удар. Она начала сканировать зал, игнорируя настойчивый взгляд того самого брюнета, о котором говорила Андромеда. И тогда она увидела её. Девушка сидела за барной стойкой в полном одиночестве, заказав порцию виски. Она выглядела так, будто весь этот шум был для неё лишь досадным фоном, декорацией, в которую её заставили вписаться против воли. Её плечи были расправлены, а подбородок слегка приподнят — поза, выдававшая не столько гордость, сколько глубокую, интеллектуальную отстраненность. Она не крутила в руках бокал, не озиралась по сторонам в поисках друзей, а просто смотрела на свое отражение в полированной поверхности стойки, словно решая сложное уравнение, от которого зависело её собственное существование в эту ночь. Беллатрикс почувствовала, как алкоголь — уже третий или четвертый виски — начинает приятно пульсировать в висках, размывая границы реальности. Мир вокруг неё стал казаться менее четким, зато фигура девушки у стойки приобрела резкость, как будто всё остальное пространство было лишь мутным фоном для этого единственного, яркого объекта. Белла направилась к ней, чувствуя, как каждый шаг дается с необычной, почти вкрадчивой легкостью. Она села на соседний барный стул, не спрашивая разрешения, и плавно, с грацией большой кошки, вытянула длинные ноги, скрестив их. — Не лучший выбор напитка для такого вечера, — произнесла Белла, и её голос, низкий, с едва уловимым оттенком аристократической усталости, разрезал гул клуба, заставив бармена на секунду задержать взгляд на её лице, прежде чем он поспешно отвернулся. Младшая женщина не спешила разворачиваться. Она еще секунду смотрела на свой виски, затем медленно, с ленцой, повернула голову. Её карие глаза, подведенные тонкой линией темного карандаша, изучили Беллу с такой пугающей, препарирующей точностью, что та на мгновение забыла, как дышать. — А вы, я полагаю, эксперт по алкоголю или эксперт по тому, как портить чужие вечера своими непрошеными советами? — она даже не попыталась скрыть сарказм.  В её голосе проскальзывала сталь, а в глазах читалось явное раздражение. Она явно приняла Беллу за очередную женщину средних лет, которая пришла сюда напиться, чтобы потом слить накопленную горечь жизни на первого встречного. — Беллатрикс, — представилась она, игнорируя колкость и лишь чуть сильнее сжимая свой бокал. — Гермиона. И мне глубоко плевать, кто вы, — отрезала девушка, возвращаясь к своему напитку. — Виски, чистый. — Ты слишком молода для того, чтобы быть такой циничной, — Белла наклонилась ближе, чувствуя аромат бергамота, исходящий от кожи девушки — чистый, едва уловимый, контрастирующий с приторным запахом пота и дешевого парфюма, царящим в клубе. — В мои сорок семь я бы предпочла, чтобы мне хотя бы попытались сделать комплимент, вместо того чтобы демонстрировать этот ледяной щит. Гермиона едва заметно дернула уголком рта, выдавая скепсис. — Сорок семь? Тогда тем более — вам бы домой, спать, а не искать приключений на дне бокала, — она наконец повернулась полностью, смерив Беллу долгим, оценивающим взглядом, от которого у той внутри что-то сладко сжалось. — Не собираюсь выслушивать жалобы на жизнь или истории о несчастной любви. У меня сегодня день рождения, и я планирую потратить его на себя, а не на благотворительность для кризисных личностей. Белла рассмеялась — искренне, с легкой долей удивления. От этого холодного отпора ей стало вдруг невероятно интересно. Она видела, как в глазах Гермионы отражаются огни бара, и как в них, помимо раздражения, начинает проглядывать любопытство. Белла подалась вперед, перекрывая шум толпы своим низким, бархатным голосом. Она не отвела взгляда, напротив — её глаза, подведенные темным, буквально впились в лицо девушки. — «Благотворительность»? — Беллатрикс насмешливо приподняла бровь, её губы тронула тонкая, опасная улыбка. — Как много ярлыков для той, с кем ты знакома всего пару минут. Ты так боишься, что я испорчу твой вечер, что даже не допускаешь мысли: может, я пришла сюда не для того, чтобы жаловаться на судьбу или искать сочувствия. Я здесь, чтобы напомнить тебе, что в такие ночи положено нарушать правила, а не возводить вокруг себя стены из «приличий». Она медленно очертила пальцем ободок своего бокала, не отрывая взгляда от глаз Гермионы. — Знаешь, мне нравятся парни, — добавила Гермиона, решительно отворачиваясь к стойке, чтобы подчеркнуть дистанцию. — А вы слишком настойчивы. Мне не нужны лишние разговоры. — Парни? — Беллатрикс усмехнулась, её глаза блеснули опасным, хищным огнем. — Детка, поверь мне, не все они такие крутые, как ты думаешь. Я была замужем за одним из таких, и поверь, там нет ничего классного: сплошная предсказуемость, эго и скука, от которой сводит зубы. Никакого огня, только рутина. Но я отступлю. Один танец. И я исчезну. Подаришь мне танец, или твое самомнение не позволяет спуститься с небес к той, кто просто хочет… немного риска? Гермиона долго смотрела ей в глаза, взвешивая что-то внутри себя — риск, интерес или просто желание сделать что-то назло самой себе. Затем она коротко кивнула, допила остатки виски одним глотком и поставила пустой бокал на стойку с глухим стуком. — Ладно. Один танец. Но чтобы потом — ни слова больше. На танцполе, когда музыка перешла в низкий, тягучий ритм, всё изменилось. Беллатрикс не собиралась танцевать как леди. Она прижалась к Гермионе с собственнической решимостью. Её бедра двигались в унисон с девушкой, не оставляя пространства для маневра. Рука Беллы, скользнув по шелку изумрудного платья к бедру, задрала ткань чуть выше, чем позволяли правила приличия, и она почувствовала, как Гермиона судорожно вдохнула, теряя привычный контроль. — Ты чертовски самоуверенна для того, кто только что обещал отстать, — прошептала Гермиона, прикусив губу. В её глазах, раньше холодных, теперь плясали искры. — Я никогда не умела держать обещания, — прошептала Беллатрикс, опаляя её ухо своим дыханием. Она резко отстранилась, и в её глазах на мгновение мелькнула странная искра. Беллатрикс не произнесла больше ни слова. Она просто развернулась и, даже не взглянув на Гермиону, решительно зашагала прочь, прорезая толпу танцующих. Гермиона проводила её ошарашенным взглядом, наблюдая, как та приближается к VIP-зоне. Там, за столиком, освещенным мягким янтарным светом, сидела Андромеда с бокалом шампанского и Нарцисса. Беллатрикс подошла, небрежно опустилась в свободное кресло и потянулась к графину, словно всё это время она не прижималась к кому-то на танцполе, нарушая все мыслимые границы. — Ну что, сестренка, — голос Андромеды прозвучал с тонкой, ядовитой иронией. — Мы тут только и делали, что обсуждали, какие все вокруг скучные и предсказуемые, как вдруг ты меняешь курс на сто восемьдесят градусов и идешь ва-банк с кем-то в изумрудном шелке. Что, мужья вывелись, или тебя потянуло на что-то, что еще не научилось играть в твои игры? Нарцисса подалась вперед, едва сдерживая смех, и по-кошачьи прищурилась: — О, не будь так строга, Энди. Белла просто решила, что раз уж мы тут полчаса рассуждали о том, как мужики нынче измельчали, нужно проверить, не является ли девчонка за стойкой исключением. Ну же, Белла, признавайся, — она игриво подтолкнула подругу локтем, — ты так яростно доказывала нам, что предпочитаешь самцов, а сама в итоге прилипла к этой... деве-недотроге. Она хоть стоила того, чтобы ты бросила свой бокал? Или ты решила провести мастер-класс по тому, как совратить кого-то, кто даже не подозревает, во что ввязывается? Беллатрикс даже не поморщилась. Она медленно сделала глоток, наслаждаясь терпким вкусом, и бросила на них ленивый, абсолютно непроницаемый взгляд. — Вы обе слишком много времени проводите в сплетнях, это старит, — отрезала Беллатрикс, поправляя выбившуюся прядь волос. — Это был просто танец. Я была пьяна, музыка была чертовски хороша, а она оказалась достаточно привлекательной, чтобы я не искала партнера среди тех идиотов, которые крутятся вокруг. Мы говорили о том, насколько скучны мужчины, и я просто решила на практике проверить теорию, насколько сильно можно завести кого-то, кто считает себя правильным. — «Практика», — Нарцисса рассмеялась, откинув голову назад, — Звучит как эвфемизм для твоего нового увлечения. Мы видели, как ты её держала. Ты не танцевала, ты её метила. И если эта бедняжка сейчас у стойки, то я почти уверена, что она думает не о том, как вернуться к своим привычным делам, а о том, почему твои руки были горячее, чем всё, что она до этого знала. Ты заигрываешь с огнем, Белла. Или с прилежной студенткой, которая сожжет тебя первой, как только поймет, что ты всего лишь играешь в доминирование? Беллатрикс рассмеялась — искренне, с легкой долей удивления. — Вы судите по себе. Она просто выглядит так, будто ей не хватает чего-то, что выбило бы её из привычной колеи. А я… что ж, я просто позволила себе немного отвлечься. Не ищите глубины там, где был только ритм и немного алкоголя. Если я захочу «сжечь» её, поверьте, вы узнаете об этом последними. А пока — давайте сменим тему, пока мне не стало скучно окончательно. Она откинулась на спинку кресла, подставляя лицо свету ламп. Но, несмотря на её равнодушный тон, рука, сжимавшая бокал, слегка подрагивала. Она чувствовала, как где-то там, у барной стойки, Гермиона всё ещё стоит, чувствуя на себе её взгляд, даже если та старалась не оборачиваться. Игра только началась, и Беллатрикс знала: один её уход без слов стоил сотни произнесенных фраз. Теперь нужно было лишь подождать, пока любопытство, которое она посеяла, окончательно вытеснит все принципы девушки.