Hostile Takeover of the Heart

Беллатрикс вернулась домой, когда город уже тонул в сером предутреннем мареве. Она сбросила тяжелые туфли прямо в прихожей, едва не задев ими антикварную вазу, и прошла в гостиную, чувствуя, как адреналин, подпитываемый дорогим коньяком, постепенно сменяется глухой, ноющей пустотой. Она опустилась в глубокое кожаное кресло и закрыла глаза, но перед внутренним взором вместо привычных лиц снова всплыло это лицо — с искрой раздражения и нескрываемым любопытством, которое невозможно было спутать ни с чем другим. «Минутная слабость», — отрезала она сама себе, резко встряхнув головой. Белла вытащила из пачки сигарету, её пальцы на мгновение замерли, вспоминая, как легко и требовательно они лежали на чужой талии. Ерунда. Слишком правильная, слишком чопорная, слишком… не в её вкусе. Ей нужны мужчины. Простые, предсказуемые, с понятными реакциями и отсутствием этого чертова двойного дна в каждом взгляде. Мужчины, с которыми не нужно вести психологических войн, чтобы просто лечь в постель. Она затянулась, наблюдая, как дым растворяется в воздухе. Эта девушка была просто развлечением, вызовом, способным на пару часов заставить забыть о бесконечном процессе раздела имущества и тошнотворной скуке её нынешнего окружения. Белла прижала пальцы к вискам. Это было просто физическое напряжение, ничего больше. В понедельник она даже не вспомнит, какого цвета было платье той девицы. ~ В пяти километрах оттуда, в узкой, заваленной конспектами комнате, Гермиона открыла глаза и тут же пожалела об этом. Голова гудела так, будто внутри поселился отряд барабанщиков. Она с трудом села на кровати, смаргивая остатки сна, и первым, что всплыло в памяти, был не вкус виски, а этот взгляд — хищный, уверенный, почти осязаемый. — Чёрт, — прошептала она, утыкаясь лицом в ладони. В памяти вспыхнул фрагмент танца: терпкий парфюм, чужие пальцы на бедре, этот наглый, самоуверенный прижим. Гермиона прикусила губу, чувствуя, как к щекам приливает жар. Она помотала головой, отгоняя навязчивый образ. Какая глупость. Очередная «кризисная женщина», решившая, что может играть с другими, как с куклами. Гермиона отчетливо помнила, как в итоге отрезала ей путь, как гордо развернулась, поставив точку. Да, она её отшила. И это была правильная, взрослая реакция на сомнительный подкат. Она чувствовала странное удовлетворение от того, что не поддалась на этот дешевый цирк с танцами. ~ Рабочие будни закрутились в привычном ритме, стирая остатки воспоминаний о баре. Учеба в университете высасывала все ресурсы: биохимия, многочасовые лабораторные, где реактивы окрашивали её халат в немыслимые цвета, бесконечные графики, которые нужно было анализировать до глубокой ночи. А после пар — больница. Гермиона работала лаборантом в диагностическом отделении крупного медицинского центра. Это было место, где пахло антисептиком и стерильной чистотой, и где жизнь человека часто зависела от того, насколько точно она откалибрует прибор. В среду, сменяя вторую смену, она методично раскладывала пробирки с анализами крови в центрифугу. В отделении было тихо, слышалось только мерное гудение аппаратуры. Она работала на автомате, сосредоточенно изучая показатели липидного профиля на мониторе, когда вдруг, в отражении темного окна, ей показался чей-то силуэт в длинном темном пальто, проходивший по коридору. Гермиона резко обернулась. Никого. Только пустой коридор с мигающей лампой дневного света. Она выругалась, возвращаясь к работе. Работа была её защитой — никакой неопределенности, никаких «огней», только сухие цифры, которые никогда не врут и не пытаются тебя соблазнить. Беллатрикс стала для неё странным эпизодом, занозой, которую нужно вытащить и забыть. Она убеждала себя, что это было лишь проявление её собственных комплексов — желание быть кем-то другим, хоть на вечер. Но стоило ей остаться одной в тишине лаборатории, как в памяти всплывал тот самый момент на танцполе, и руки Гермионы, привыкшие к ювелирной точности, на секунду замирали над микроскопом. Она не видела Беллу неделю, две, три. И это было хорошо. Это было правильно. А то, что она иногда ловила себя на мысли, не ищет ли она глазами ту самую тень в толпе — было просто следствием переутомления. Так она себе говорила. Так она в это верила. Беллатрикс методично, почти с маниакальной тщательностью, занималась своим «выздоровлением». Она вернулась к светским ужинам, к предсказуемым мужчинам, чьи разговоры о фондовых рынках были до зубной боли стерильными, и к своей привычной роли — женщины, которая всегда знает, чего хочет, и никогда не оглядывается назад. Но внутри что-то изменилось. Она ловила себя на том, что в каждом баре, в каждом полумраке, в каждом встречном силуэте в изумрудном платье она ищет её. «Это абсурд», — думала она, потягивая мартини в обществе очередного банкира, чье имя она забыла еще до того, как официант принес второй бокал.  Белла раздраженно смотрела, как он жестикулирует, рассуждая о квартальных отчетах и рисках инвестиций, и с каждой секундой её охватывало всё большее отвращение к этой стерильной, предсказуемой и абсолютно безопасной картинке. Она согласилась на этот вечер лишь для того, чтобы доказать самой себе: она все еще женщина, которую влечет мужская сила. В ту ночь, когда этот мужчина, с его дорогими часами и предсказуемой манерой доминировать, отвез её в свои апартаменты, Белла позволила ему всё. Это был секс без предисловий и лишних слов — жесткий, механический, сухой, как отчеты, которые он так любил. Он действовал уверенно, по всем правилам жанра, требуя от неё привычной покорности, но Беллатрикс чувствовала себя бесконечно далекой от происходящего. В какой-то момент, когда его дыхание опаляло её плечо, она вдруг остро, до боли в груди, поняла, что в её мыслях — не этот уверенный в своей правоте самец, а совершенно иная картина: тусклый свет террасы, шум дождя и взгляд, полный ярости и скрытого желания. Его хватка показалась ей жалкой имитацией той опасной силы, которую она ощутила тогда, в баре. Она даже не вздрогнула, когда всё закончилось, просто молча оделась, слушая его самодовольные комментарии, и уехала, не оглядываясь. Вернувшись в свой пустой, тихий дом, Беллатрикс сбросила шпильки, которые, казалось, впивались в кожу всю эту бесконечную ночь. Она прошла в гостиную, не включая свет, и опустилась в кресло, чувствуя, как внутри разливается холод. Она дрожащими пальцами налила себе виски — двойную порцию, почти не чувствуя вкуса — и сделала глоток, надеясь, что жгучая жидкость смоет это липкое ощущение фальши. «Ты просто устала, — твердила она себе, вглядываясь в темные окна. — Это был просто неудачный секс. Тебе не хватает привычной грубости, тебе не хватает того, что ты знаешь, а не этого хаоса, который ты сама себе выдумала». Она пыталась убедить себя, что причина её внутреннего раздрая лишь в физической неудовлетворенности, что этот банкир был просто «не тот». Но виски не помогало. Мысли о той девушке, о её изумрудном платье и о том, как она смотрела на неё — с вызовом, который не мог себе позволить ни один мужчина в её окружении, — продолжали преследовать её, как навязчивая мелодия. Она чувствовала себя обманутой собственным телом, которое отказывалось признавать любые другие прикосновения, кроме тех, что она получила тогда, мимолетно и случайно. Беллатрикс гневно отставила бокал, оставив его на краю стола. Тишина в доме стала оглушительной. Она была женщиной, которая всегда брала то, что хотела, и никогда не позволяла обстоятельствам управлять своей жизнью. Но сейчас, в этой тишине, она осознала, что этот «интеллектуальный вызов» — поиски Гермионы — уже давно перестал быть игрой. Это стало единственным, что заставляло её сердце биться чаще, чем когда-либо за последние годы. И от этого осознания ей хотелось разбить всё вокруг, потому что признать, что она не может выкинуть из головы случайную студентку — значило проиграть самую важную битву в своей жизни. Тишина в доме стала оглушительной, почти удушающей. В этом вакууме Беллатрикс физически ощутила, как внутри закипает ярость — не на случайного любовника, не на обстоятельства, а на саму себя. Она резко вскочила, проходясь по комнате, словно запертый в клетке хищник.  «Хватит», — отчеканила она вслух, голос прозвучал хрипло и чуждо в пустой гостиной.  Она была женщиной, которая всегда брала то, что хотела, женщиной, привыкшей к четким линиям и понятным правилам игры. Ей нужны были мужчины — сильные, дерзкие, те, кто не пытался играть с ней в загадки, те, кто понимал её на уровне инстинктов, а не через дурацкие психологические игры. Гермиона была просто досадной помехой, случайным сбоем в системе, который она сама зачем-то возвела в ранг чего-то значимого. Беллатрикс запретила себе думать о том взгляде, о том, как дрожала чужая кожа под её пальцами. Это была лишь имитация интереса, порожденная скукой и остатками нервного напряжения после развода.  «Мне нравятся мужчины, — приказала она себе, глядя на свое отражение в темном стекле окна. — Мне нравятся сложные, грубые, предсказуемые в своей жадности мужчины». Она сжала кулаки. Эта девчонка, едва умеющая скрывать эмоции, — и вдруг завладела её мыслями? Это было недопустимо. Она убеждала себя, что этот азарт охотника — всего лишь способ доказать себе, что она по-прежнему контролирует ситуацию. Что она найдет её только для того, чтобы смахнуть как надоевшую пыль, чтобы доказать самой себе, что всё это было лишь игрой, которую она начала и она же закончит. Беллатрикс подошла к бару и снова налила себе чистого виски, залпом осушив бокал. Ей нужно было утопить эти мысли в алкоголе, похоронить их под ворохом новых имен, свиданий и пустых разговоров, пока они не сотрутся окончательно. Она запрещала себе чувствовать что-либо, кроме холодного, расчетливого азарта охотника. Это не было страстью, это было исправлением ошибки. И, чтобы доказать себе, что она всё ещё та же холодная и властная Беллатрикс, которая не нуждается ни в ком, кроме тех, кто соответствует её стандартам, она решила: она найдет эту девушку. Найдет, чтобы один раз посмотреть ей в глаза, посмеяться над своей минутной глупостью и навсегда выбросить из своей жизни, как сломанную игрушку, которая так и не принесла ожидаемого удовольствия. ~ Следующие несколько дней превратились для Беллатрикс в операцию по «нейтрализации угрозы». Она убедила себя: чтобы окончательно вычеркнуть этот эпизод из памяти, нужно обладать информацией. Знание — это власть, а власть — это контроль. Если она будет знать о Гермионе всё, то девчонка перестанет быть загадкой, а превратится в очередной пресный файл в архиве её жизни. На работе, между совещаниями по слиянию активов, Белла ловила себя на том, что открывает рабочие базы данных, предназначенные для проверки контрагентов и частных лиц. Вбивать в поисковик просто «Гермиона» было нелепо — тысячи записей, сотни совпадений. Она чувствовала себя абсурдно, тратя свое время на поиск человека, о котором не знала ничего, кроме имени. Она оправдывала это перед самой собой тем, что «изучает возможных кандидатов для расширения штата аналитиков». — Гермиона... — она тихо произнесла имя, глядя на экран ноутбука. — Ты просто очередной неудачный проект, который нужно закрыть. Она начала использовать все доступные каналы. Она начала мониторить общедоступные реестры выпускников, списки стипендиатов и даже архивы городских мероприятий, пытаясь наткнуться на фото или упоминание. Это была работа вслепую, выматывающая и раздражающая. Каждую ночь она возвращалась домой и садилась за ноутбук, просматривая сотни профилей в социальных сетях. Когда находила кого-то отдаленно похожего, её сердце предательски пропускало удар, и она тут же гневно захлопывала крышку, бросая:  «Это не она. И слава богу».  Она искала в этих девушках что-то посредственное или пошлое, чтобы испытать хоть каплю отвращения. В пятницу вечером, выпив больше обычного и окончательно разозлившись на собственную неспособность «найти и забыть», она вышла на связь со своим старым знакомым из университетского совета. — Слушай, — голос Беллы звучал вкрадчиво, почти небрежно. — Я тут краем уха слышала о какой-то прилежной студентке по имени Гермиона. Кажется, она на хорошем счету у преподавателей. Мне для нового проекта как раз нужны такие — исполнительные, въедливые, без лишних амбиций. Не поможешь сориентироваться, о ком речь? Собеседник на том конце провода хмыкнул: — Гермион много, Белла. Давай я сейчас возьму ноутбук, гляну списки стипендиатов и наших лучших студентов, поищу варианты, а потом скажу тебе, кто подходит под описание. Беллатрикс затаила дыхание, сжимая в руке бокал. Через минуту щелканья клавиш знакомый продолжил: — Так... есть трое, подходящих под описание прилежных студенток. Первая — на втором курсе, довольно типичная зубрилка, вечно в очках и с огромными стопками книг, тихая, как мышь. Вторая — на четвертом, очень амбициозная блондинка, всегда с иголочки, держит всех в ежовых рукавицах, лидер курса. И третья... Грейнджер. Гермиона Грейнджер. Она на третьем курсе, буквально живет в лаборатории диагностического центра при клинике. Талантливая, дотошная, зациклена на правилах так, что скучнее человека в кампусе не найти. Выглядит всегда довольно сдержанно: копна каштановых волос, которые вечно пытается усмирить, строгий взгляд, часто в медицинской форме или простом лабораторном халате. Он замолчал, ожидая реакции. — Ну что, Белла? Какая из них подходит под ту, о ком ты слышала? Или мне искать дальше? Беллатрикс почувствовала, как по спине пробежал холодок, а рука, сжимавшая бокал, невольно напряглась. Описание — каштановые волосы, этот дотошный, почти пронзительный взгляд — впечаталось в сознание, как клеймо. — Да... кажется, Грейнджер, — вставила Белла, стараясь, чтобы голос звучал ровно и отстраненно, как будто она обсуждала сухой финансовый отчет. — Слышала, она довольно специфическая особа. Что ж, спасибо, это именно тот типаж, который мне нужен для работы. Она отключилась, не дожидаясь вежливых прощаний. Беллатрикс сидела в темной комнате, и в её голове пульсировала только одна мысль: «Грейнджер». Она не искала сближения. Она искала подтверждения: эта девушка — лишь воплощение обыденных навыков и удушающих принципов. Она хотела доказать себе, что вся эта «химия» на танцполе была лишь результатом случайного соприкосновения двух пьяных сознаний. Беллатрикс была уверена: если она увидит Гермиону сейчас, в её естественной среде, в этом стерильном мире пробирок и графиков — её интерес окончательно угаснет. Это был единственный способ успокоить саму себя и вернуться к своей «правильной», мужской реальности. Но почему-то, когда она произнесла имя «Гермиона» в пустоту своей квартиры, её дыхание стало таким прерывистым, будто она только что пробежала марафон, а не получила информацию, которая должна была принести долгожданный покой. ~ На следующее утро Беллатрикс проснулась с ощущением, что в её жизни появился новый, чрезвычайно неприятный долг. «Проверка», — внушала она себе, пока холодная вода из душа стекала по плечам. Она не собиралась ни во что ввязываться. Она просто нанесет визит, посмотрит на эту «бесцветную студентку» в её халате, почувствует неизбежное разочарование — и навсегда закроет этот вопрос. Она выбрала безупречный, холодный образ: строгий костюм, никаких украшений, минимум макияжа. В университетскую клинику она проникла без особого труда: её статус в деловых кругах и владение крупным пакетом акций инвестиционной группы, финансирующей медицинские исследования, обеспечивали ей доступ практически куда угодно. Беллатрикс не нужно было быть «донором фонда» — достаточно было простого телефонного звонка «по поводу проверки эффективности использования выделенных средств», чтобы охрана распахнула перед ней двери. Когда она подошла к стеклянным дверям диагностического центра, она увидела Гермиону через прозрачную стену.  Грейнджер стояла спиной к коридору, склонившись над микроскопом. В лучах утреннего солнца, падающего из окна, копна её каштановых волос казалась почти золотой, а строгий белый халат делал её похожей на аскета, запертого в монастыре из стекла и пластика. Беллатрикс остановилась, прислонившись плечом к стене. Внутри всё сжалось от странной смеси раздражения и острого, почти болезненного узнавания. — Скучная, — прошептала Белла себе под нос, с ледяной уверенностью фиксируя каждую деталь. — Дотошная. Зацикленная на правилах. Обычная. Она смотрела, как Грейнджер ловко меняет пробирки, как сдвигает брови, когда показатели на мониторе не сходятся. Это было именно то, что ей нужно: Гермиона была приземленной, серой, занятой сухими цифрами. Она была воплощением стабильности, которая была Белле до смерти неинтересна. Но когда Гермиона внезапно обернулась, чтобы взять следующую партию образцов, её взгляд на секунду встретился со взглядом Беллы через стекло. Грейнджер замерла. В её глазах не было ни страха, ни подобострастия — только мгновенная искра узнавания, с той же самой дерзостью, что обожгла её той ночью. Гермиона не улыбнулась. Она демонстративно отвернулась, вернувшись к своим пробиркам, хотя её руки на мгновение замерли, а плечи напряглись. Беллатрикс едва заметно усмехнулась, поправляя манжеты своего пиджака. Её лицо оставалось непроницаемой маской. Она не позволила себе ни единого лишнего жеста, ни единого порыва, который выдал бы её интерес. Она лишь на секунду задержалась, чтобы убедиться, что её присутствие произвело нужный эффект — выбило девушку из привычного ритма. Беллатрикс не вошла. Зачем? План выполнен: она увидела, оценила, убедилась в никчемности этой затеи. Развернувшись, она направилась к выходу, отбивая каблуками сухой, ритмичный такт. Она была довольна. Маска не дрогнула. Контроль сохранен — или ей хотелось в это верить. Но стоило сесть в машину, как руки, до этого послушно сжимавшие сумку, вдруг начали предательски дрожать, напоминая о том, насколько шаткой была её «победа».