Hostile Takeover of the Heart

Следующий день прошел для Гермионы как в тумане. Утро началось с объявления о внеплановой инспекции: здание диагностического центра буквально «загудело» от проверяющих в серых костюмах. Все плановые приемы были отменены, персонал отправлен по домам, и только сотрудников архивного отдела обязали остаться для сверки документации по старым протоколам. Гермиона провела восемь часов в подвальном помещении, в окружении пыльных папок и жужжащих люминесцентных ламп. Телефон не ловил сигнал, кофе в автомате закончился еще в обед, а воздух казался тяжелым и спертым. Когда в восьмом часу вечера последняя группа инспекторов покинула здание, Гермиона, наконец, поднялась из архива. Она была на грани истощения: глаза саднило от мелкого шрифта, а спина ныла от непрерывного напряжения. Девушка вышла из служебного входа, надеясь вдохнуть свежего воздуха, но вместо этого увидела знакомый черный седан, припаркованный прямо у крыльца. Беллатрикс сидела внутри, опустив боковое стекло. На ней был строгий кашемировый свитер с высоким горлом и темный пиджак, подчеркивающий её бледность. Она выглядела безупречно — холодная, спокойная и ожидающая. Гермиона замерла на ступеньках. Она была в обычном свитере и джинсах, совершенно не готовая к тому, чтобы выглядеть «презентабельно», и эта мысль вызвала у неё лишь новую волну раздражения. Она видела, как Беллатрикс лениво постукивает пальцами по рулю, наблюдая за ней. — Надеюсь, архив был достаточно уютным, Грейнджер? — голос Беллатрикс разнесся в вечерней тишине, лишенный извинений или притворства. Гермиона спустилась вниз, даже не пытаясь ускорить шаг. Она подошла к окну машины и посмотрела на женщину сверху вниз. — Это было крайне низко, — сказала Гермиона, и в её голосе впервые прозвучало не холодное безразличие, а острая, колючая злость. — Вы думали, что, заперев меня там, вы заставите меня прийти к вам и просить об освобождении? Вы действительно настолько одержимы этой игрой, что готовы парализовать работу клиники ради пары часов моего вынужденного одиночества? Беллатрикс улыбнулась — медленно, по-хищному, обнажая зубы. — Я хотела убедиться, что ты не сбежишь, — ответила Беллатрикс, внимательно разглядывая Гермиону. — Ты сегодня выглядишь измотанной. И, судя по твоим глазам, голодной. Гермиона оперлась руками на крышу авто, склонившись так, что их лица оказались на расстоянии пары сантиметров. — Вы не просто навязчивы, мисс Блэк. Вы глубоко несчастный человек, — отчеканила Гермиона. — У вас столько денег, столько власти, столько пустых амбиций, но вы понятия не имеете, как заставить кого-то искренне стремиться к вашему обществу. Вам приходится создавать искусственные препятствия и ловушки, потому что иначе вы — просто пустое место. В глазах Беллатрикс на мгновение вспыхнуло что-то дикое, почти животное. Этот вызов — прямой, жестокий, лишенный всякого страха — был именно тем, что она искала в этой девушке. Она резко выбросила руку, перехватывая запястье Гермионы, но не сжимая его, а удерживая в легком, почти угрожающем захвате. — А что, если я хочу именно того, чтобы ты меня ненавидела? — прошептала Беллатрикс, вглядываясь в расширенные зрачки Гермионы. — Ненависть — это тоже страсть, Грейнджер. Она связывает нас сильнее, чем любое притворное восхищение. Гермиона дернула рукой, освобождая её, но не отстранилась. — Ненависть — это отравляющая эмоция, мисс Блэк. И тратить её на вас было бы слишком большой честью. Вы для меня — как плохая погода: досадная, холодная, но совершенно неизбежная. Я просто пережидаю вас. Беллатрикс снова рассмеялась, откидываясь на спинку сиденья. Этот ответ — такой обесценивающий, такой пренебрежительный — не разозлил её, а наоборот, заставил её кровь кипеть от возбуждения. Она знала, что перегнула палку, но результат того стоил: Гермиона была перед ней, она говорила с ней, она была в ярости. — Тогда давай так, — Беллатрикс завела мотор, звук которого сорвал тишину парковки. — Ты устала и голодна. Я знаю отличное место, где подают лучший тартар в этом районе. Садись. Мы едем ужинать. И клянусь, за всю дорогу я не произнесу ни слова о графиках, отчетах или о том, почему ты меня ненавидишь. Гермиона молчала долго, глядя в пустые глаза Беллы. В её взгляде боролись усталость и упрямство. Затем, к удивлению самой Беллатрикс, Гермиона молча обошла машину и открыла дверь пассажирского сиденья. — Только попробуйте заговорить о работе, — сухо бросила Гермиона, садясь в салон. Беллатрикс не ответила, лишь плавно тронулась с места, чувствуя, как внутри неё разрастается триумф. Она вела машину непривычно мягко, плавно переключая скорости. Она не смотрела на Гермиону, сосредоточенно следя за дорогой, но в каждом её движении — в том, как расслабленно она держала руль, как слегка покачивалась голова под негромкий джаз, — чувствовалась пугающая безмятежность. Гермиона, скрестив руки на груди, смотрела в окно. Она ждала едких комментариев, насмешек или очередных попыток задеть её за живое, но Беллатрикс молчала. Через двадцать минут они припарковались у небольшого, уютного ресторана с приглушенным освещением, который совсем не походил на пафосные заведения, где обычно бывала Беллатрикс. Она вышла из машины первой, грациозно обошла её и, вопреки всем ожиданиям Гермионы, открыла перед ней дверь, подав руку. — Здесь очень тихо, тебе понравится, — произнесла Беллатрикс. Её голос был лишен привычных стальных ноток; он был мягким, почти бархатным. Гермиона проигнорировала протянутую ладонь и самостоятельно вышла из машины, едва заметно поморщившись. — Что это за спектакль, мисс Блэк? — спросила она, когда они вошли в зал. — Всего несколько часов назад вы устроили этот балаган с проверкой и архивом, а сейчас изображаете заботливую подругу? Это у вас биполярное расстройство или просто новая тактика допроса? Беллатрикс лишь тихо рассмеялась, усаживая её за столик в центре зала. Она жестом подозвала официанта, заказала бутылку легкого белого вина и лучший тартар из меню, даже не спросив мнения Гермионы — но сделала это с такой обезоруживающей вежливостью, что та не нашла, что ответить. — Я просто подумала, что сегодня была слишком резкой, — Беллатрикс сложила руки на столе, не сводя взгляда с лица Гермионы. В нём не было привычного напора, лишь странная, почти нежная заинтересованность. — Ты выглядишь такой уставшей, Гермиона. Может, тебе стоит взять пару дней отгула? Я могу позвонить в совет, чтобы они пересмотрели твою нагрузку. Гермиона чуть не поперхнулась водой. — Не смейте, — отрезала она, подавшись вперед. — Вы не будете лезть в мои дела, даже «из лучших побуждений». Ваша «забота» — это просто еще один способ контроля. Прекратите это. Вы меня не знаете, и я не хочу, чтобы вы притворялись, что вам не все равно. — Но мне не всё равно, — Беллатрикс произнесла это так искренне, что у Гермионы внутри всё перевернулось от злости. — Разве я не имею права просто восхищаться тем, как ты держишься? Как ты сопротивляешься всему миру, даже когда тебе трудно? Это вызывает глубокое уважение. Беллатрикс потянулась через стол и, прежде чем Гермиона успела отпрянуть, кончиками пальцев на секунду коснулась её ладони. Прикосновение было почти невесомым, но Гермиону словно ударило током. Она резко отдернула руку, едва не опрокинув бокал. — Перестаньте, — её голос дрожал от подавленного бешенства. — Эта фальшивая нежность злит меня в сто раз сильнее, чем ваши угрозы. Угрозы хотя бы честны. А это — просто тошнотворно. — Почему ты так боишься, что я могу быть доброй? — Беллатрикс не обиделась. Она лишь склонила голову набок, продолжая смотреть на неё с тем же невыносимо мягким выражением. — Неужели тебе так проще жить — в постоянной готовности к удару? Позволь мне просто угостить тебя ужином. Без скрытого смысла. Без условий. Гермиона смотрела на неё, сжимая в руке салфетку так, что костяшки побелели. Она видела, как Беллатрикс наслаждается её состоянием — этот её «нежный» образ казался опаснее любой ярости. Это было изощренное психологическое издевательство, замаскированное под светский жест, и Гермиона чувствовала себя загнанной в угол, где из оружия у неё оставался только её собственный, кипящий внутри гнев. Беллатрикс не торопилась. Она отпила немного вина, наблюдая за тем, как Гермиона пытается совладать с дыханием. Каждое движение Грейнджер — судорожный глоток воды, нервное поправление пряди волос — было для неё как бальзам на душу. Она видела, как Гермиона буквально задыхается от этого «гостеприимства», и это доставляло ей почти физическое наслаждение. — Ты злишься, — констатировала Беллатрикс, и в её голосе снова прозвучали те самые бархатные нотки, которые действовали на Гермиону как красная тряпка. — Но посмотри, Гермиона: мы здесь, вдвоем, без камер, без охраны, без твоих вечных отчетов. Разве это не приятнее, чем та холодная лаборатория, где ты гниешь заживо? — Я там не гнию, я там работаю, — отрезала Гермиона, наконец обретя голос. — И мне там нравится. Это место — моё. В отличие от этого ресторана, куда вы притащили меня, как трофей. Беллатрикс едва заметно улыбнулась. Официант принес тартар, и она жестом указала на тарелку, словно предлагая самое дорогое сокровище мира. — Ешь. Ты голодна, а я не потерплю, чтобы мой… гость терял силы. — Ваш «гость»? — Гермиона горько усмехнулась. — Вы даже здесь не можете перестать играть в хозяйку положения. Она взяла вилку, но не для того, чтобы есть. Она посмотрела на Беллатрикс тяжелым, пронизывающим взглядом. — Вы думаете, что эта маска заботы скроет то, кто вы есть на самом деле? Вы — та самая женщина, которая еще утром лишила меня доступа к моим же данным, чтобы просто вытащить меня на этот ужин. Вы думаете, я забуду, как вы использовали свою власть? Беллатрикс наклонилась вперед. В этот момент в ресторане, казалось, стало тише — словно она своим присутствием поглощала звуки, оставляя только их двоих в этом полумраке. — Я не скрываю, кто я, — тихо ответила Беллатрикс. — Но я хочу, чтобы ты поняла одну простую вещь: мне нравится наблюдать за тем, как ты выходишь из себя. Мне нравится, как твои зрачки расширяются, когда ты злишься. Это единственное, что в этом городе кажется мне настоящим. Остальные… они все либо пресмыкаются передо мной, либо делают вид, что меня не существует. А ты? Ты смотришь на меня с такой яростью, что я готова сделать что угодно, лишь бы этот взгляд был направлен на меня как можно чаще. Гермиона замерла. Откровенность Беллатрикс была настолько циничной и одновременно пугающе честной, что у неё перехватило дыхание. Она ожидала манипуляций, ожидала лжи, но услышать такое… Это выбивало почву из-под ног. — Вы больны, — наконец произнесла Гермиона, её голос сорвался на шепот. — Вам нужно, чтобы вас ненавидели, потому что вы не знаете, как жить, когда вас просто игнорируют. — Возможно, — легко согласилась Беллатрикс, даже не моргнув. Она взяла свою вилку и подцепила кусочек тартара, глядя на Гермиону с вызовом. — Но скажи мне, милая, разве тебе не льстит, что такая, как я, готова сжечь всё здание, чтобы просто поужинать с тобой в тишине? Гермиона отшвырнула вилку в сторону. Звук металла о фарфор прозвучал как выстрел в тишине ресторана. — Мне это не льстит, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — Меня это пугает. И вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что я продолжу этот ужин. Беллатрикс не двинулась с места. Она лишь посмотрела на удаляющуюся спину Гермионы, и в её глазах не было ни капли разочарования. Напротив, она была в восторге. Она знала, что Гермиона ушла, но она также знала, что та не забудет этот разговор. Семена сомнения, ярости и, что важнее всего, интереса были посеяны. — Ты вернешься, — негромко произнесла Беллатрикс, глядя на пустующий стул напротив. — Потому что ты такая же одержимая, как и я. Просто ты пока боишься признаться себе в этом. Она допила вино, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Игра только начиналась, и ставки стали гораздо выше, чем она предполагала в самом начале. ~ Следующие три дня превратились для Гермионы в пытку. Стоило ей выйти из здания факультета, как черный седан тут же отрывался от обочины и начинал медленно, почти бесшумно скользить рядом с ней вдоль тротуара. Полированный кузов машины, отражающий закатное солнце, вызывающе блестел, приковывая взгляды прохожих. Студенты оборачивались, шептались, указывали пальцами. Гермиона, сжимая лямки рюкзака до побелевших костяшек, демонстративно смотрела прямо перед собой. Она была готова идти пешком хоть до самого конца города, лишь бы не садиться в эту машину, но Беллатрикс, казалось, никуда не торопилась. Женщина приоткрыла окно, и её голос — вкрадчивый, с легкой долей насмешки — разрезал шум улицы: — Ну и долго мы будем ломаться, Гермиона? Ты выглядишь так, будто идешь на эшафот, а не в сторону дома. Или тебе доставляет удовольствие собирать на себе все сплетни кампуса? Гермиона резко остановилась и смерила машину ледяным взглядом. — То, что моя машина в ремонте, мисс Блэк, вовсе не означает, что мне срочно понадобился личный водитель с сомнительной репутацией, — отчеканила она, глядя прямо в холодные глаза женщины за рулем. — Сомнительная репутация? — Беллатрикс картинно прижала ладонь к груди, хотя в её глазах плясали искры восторга. — Я просто проявляю гражданскую сознательность. К тому же, в таком районе небезопасно ходить пешком девушке, которая так притягивает к себе неприятности. Садись. — Я предпочту риск, — бросила Гермиона и, демонстративно развернувшись, зашагала дальше. Беллатрикс лишь сильнее нажала на газ, машина дернулась вперед и снова поравнялась с ней. — Твое упрямство делает тебя еще более... аппетитной, — заметила Беллатрикс, продолжая медленно ехать рядом. — Но давай будем честны: ты же хочешь, чтобы я остановилась. Ты ждешь этого каждый день, хоть и ненавидишь признаваться себе в этом. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает комок ярости. Она понимала, что прохожие уже вовсю обсуждают «таинственную даму на седане», и это сводило её с ума. Больше не в силах терпеть этот фарс, она резко открыла дверь машины, нырнула внутрь и с грохотом захлопнула её. Едва она оказалась в салоне, как Беллатрикс тут же нажала кнопку блокировки. Щелчок замков прозвучал как приговор. — Довольны? — прошипела Гермиона, откидываясь на спинку сиденья. Беллатрикс плавно переключила передачу и прибавила скорость. В салоне повисла тишина, но в ней не было спокойствия — лишь электрическое напряжение. Едва они отъехали на пару кварталов, Беллатрикс накрыла ладонью колено Гермионы. Та не раздумывая ударила её по руке. Звук шлепка вышел резким и сухим. Беллатрикс не отступила — напротив, её пальцы мертвой хваткой впились в запястье девушки, пытаясь подчинить, но Гермиона ответила жестким сопротивлением, сжав кулак. — Не смейте, — процедила она. — Вы понимаете, что делаете? Своим шоу у университета вы просто уничтожаете остатки моей репутации. Беллатрикс не убрала руку. Напротив, она резко подалась вперед, перехватывая запястье Гермионы. Её пальцы впились в кожу с пугающей собственнической нежностью. Она потянула руку Гермионы к себе, пытаясь переплести их пальцы, но та уперлась. Гермиона сжала кулак, не давая ладони раскрыться. — Вы действительно больная, — выдохнула Гермиона, глядя в лицо женщине, которая продолжала улыбаться этой безумной, почти блаженной улыбкой. — Вы питаетесь этим? Моим дискомфортом? Гермиона медленно, с холодным расчетом, подалась вперед. Она не собиралась устраивать истерику. Вместо этого она демонстративно, словно в холодном научном эксперименте, прижала губы к запястью Беллатрикс, где натягивались вены, и плотно сжала зубы, оставляя четкий, глубокий след прямо поверх пульса. Это был жест доминирования — она показывала, что способна причинить боль там, где Беллатрикс считает себя неуязвимой. В нос ударил резкий, дорогой запах её парфюма — древесный, горький, тяжелый. Беллатрикс замерла. Её дыхание стало тяжелым и прерывистым, а зрачки расширились, поглощая радужку. Она не отстранилась, а наоборот, подалась навстречу. Гермиона разжала челюсть. На бледной коже Беллатрикс остался глубокий, четкий след. — Мой ход, — холодно бросила Гермиона, глядя в глаза женщине, которая теперь выглядела абсолютно ошеломленной. — Ты... — голос Беллатрикс сорвался на хрип. Она медленно провела большим пальцем по следу от зубов, не сводя взгляда с Гермионы, в чьих глазах не было ни страха, ни слез — только ледяная решимость. — Это было неожиданно, милая. Но очень... правильно. Беллатрикс рассмеялась — низким, довольным смехом. Она посмотрела на свой укус, а затем снова на Гермиону. — Ты теперь мой личный экспонат. Знаешь, я думаю, этот отпечаток стоит увековечить. — Вы не посмеете, — Гермиона смотрела на неё с прежним ледяным спокойствием. — Сделать тату? — Беллатрикс наклонилась так близко, что их дыхание смешалось. Она выглядела пугающе счастливой. — Этот след... он идеален. Он показывает, что ты существуешь. Я сделаю его прямо здесь, на запястье, — она коснулась кожи Гермионы, — чтобы каждый раз, когда я буду подписывать бумаги, я вспоминала этот момент. Твой вкус, твою ярость. Я не буду делать это под копирку у мастера — я заставлю его в точности повторить форму твоих зубов. Это будет мой персональный шрам. Беллатрикс прибавила газ, выезжая на скоростную трассу, и Гермиона поняла, что эта игра давно вышла за рамки простой одержимости. Машина летела по шоссе, разрезая ночной воздух, как черный нож. Беллатрикс вела одной рукой, вторая — та самая, с четким, медленно наливающимся багровым следом от зубов — лежала на подлокотнике. Она не сводила глаз с дороги, но её профиль выражал такое торжество, что у Гермионы внутри всё переворачивалось от яростного отвращения. — Ты выглядишь так, будто уже планируешь, как меня убить, — произнесла Беллатрикс, не поворачивая головы. Её голос был наполнен странной, вибрирующей радостью. — Это чудесно, Гермиона. Твоя ненависть — самое честное, что мне доводилось встречать за последние годы. Гермиона смотрела в окно, на размытые огни фонарей. Она была напряжена, как сжатая пружина, готовая в любой момент нанести следующий удар, но сейчас она заставила себя остыть. Холодный расчет был её единственным преимуществом. — Я не хочу вас убить, — спокойно ответила она, поворачиваясь к Беллатрикс. Её глаза, темные и непроницаемые, встретились с безумным взглядом женщины. — Я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь: вы не контролируете ситуацию так, как вам кажется. Да, вы заперли двери. Да, вы преследуете меня. Но вы уже начали оставлять на себе мои метки. Кто здесь на самом деле стал зависимым? Беллатрикс резко ударила по тормозам, сворачивая на обочину вдали от городских огней. Машину занесло, шины взвизгнули по асфальту, и они остановились в полной, гнетущей тишине. Беллатрикс медленно повернулась к ней, её лицо было лишено привычной маски ироничного превосходства. Сейчас в нем читалось нечто более глубокое — почти болезненная, маниакальная одержимость. — Зависимость? — она медленно протянула руку и, не дожидаясь согласия, коснулась подбородка Гермионы, заставляя её смотреть прямо на себя. — Ты называешь это зависимостью? Я называю это охотой. И знаешь, что самое приятное, когда ты охотишься? Ты начинаешь чувствовать каждый вдох своей добычи. Она провела пальцем вдоль линии челюсти Гермионы, задерживаясь на губах. Гермиона не отстранилась. Она ответила на это действие таким же ледяным, изучающим взглядом, даже не моргнув, когда пальцы Беллатрикс легли на её горло — совсем не для того, чтобы задушить, а чтобы чувствовать ритм её пульса. — Вы чувствуете, как бьется моё сердце? — спросила Гермиона, её голос звучал ровно, почти монотонно. — Оно бьется не от страха, Беллатрикс. Оно бьется от того, насколько сильно вы меня недооцениваете. Беллатрикс замерла. В её глазах промелькнуло нечто похожее на искреннее удивление, смешанное с восторгом. Она медленно убрала руку и рассмеялась, откинувшись на спинку кресла. — Недооцениваю? Напротив, — она прищурилась, глядя на неё так, словно видела насквозь. — Я ценю тебя выше всего, что у меня есть. И именно поэтому я не дам тебе уйти. Теперь мы связаны. Она завела двигатель, и машина снова рванула с места. Гермиона понимала: всё, что она говорила, было правдой, но это не меняло того факта, что она была заперта в этой машине, в этом вечернем мраке, с женщиной, которая уже давно перешагнула черту нормальности. — Куда мы едем? — спросила Гермиона, чувствуя, как в груди, помимо гнева, начинает прорастать опасный, темный азарт. — В место, где нет твоих отчетов, нет твоих коллег и нет твоих принципов, — Беллатрикс хищно улыбнулась. — Мы едем туда, где ты наконец начнешь понимать, что в этой игре правила устанавливаю я. А ты... ты будешь учиться им следовать. Гермиона ничего не ответила. Она просто смотрела, как впереди из темноты вырастает силуэт особняка, утопающего в ночной тени. Она не знала, что ждет её там, но одно знала точно: она не собирается быть просто «экспонатом». Если Беллатрикс хочет игры, она её получит — и Гермиона приложит все усилия, чтобы эта игра стала для Блэк последней. Особняк возник из темноты внезапно — холодный, монументальный, окруженный густым парком, который сейчас казался почти враждебным в своем безмолвии. Беллатрикс загнала машину прямо к парадному входу. Двигатель заглох, и тишина, воцарившаяся в салоне, была тяжелой, почти осязаемой. Беллатрикс не спешила выходить. Она отстегнула ремень и повернулась к Гермионе, чье лицо в тусклом свете приборной панели казалось выточенным из мрамора — таким же бледным, неподвижным и расчетливым. — Добро пожаловать, — произнесла Беллатрикс. В её голосе больше не было насмешки, только глухая, вибрирующая серьезность. — Здесь нет никого, кроме нас и прислуги, которая обучена не задавать лишних вопросов и не попадаться на глаза. Гермиона смотрела на массивные дубовые двери, не проявляя ни капли испуга. Она медленно отстегнула ремень, чувствуя, как холодный воздух проникает в салон через приоткрытое окно. — Вы привезли меня в свою крепость, — заметила Гермиона, наконец переведя взгляд на Беллатрикс. — Надеетесь, что за этими стенами я стану более сговорчивой? Или вы просто хотите показать мне масштаб своей власти, чтобы я окончательно осознала, что у меня нет выхода? Беллатрикс вышла из машины и, обойдя её, открыла пассажирскую дверь. Она подала руку, но её жест был не приглашением, а скорее требованием. — Выход есть всегда, Гермиона, — Беллатрикс подалась вперед, почти касаясь лбом лба девушки. — Но ты им не воспользуешься. Ты ведь сама хочешь узнать, насколько далеко я могу зайти, верно? Тебе любопытно. Ты анализируешь меня так же, как свои пробирки, ищешь закономерности, пытаешься найти точку слома. Гермиона вышла из машины, оказавшись вплотную к Беллатрикс. Она чувствовала исходящее от той тепло, аромат дорогого табака и того же парфюма. На коже всё ещё саднило от следа зубов, который она оставила всего час назад. — Я ищу закономерности, — подтвердила Гермиона, глядя прямо в глаза Беллатрикс. — И я их нахожу. Например, то, как сильно вы нуждаетесь в моей реакции, чтобы чувствовать себя живой. Вы не хотите меня сломать, Беллатрикс. Вы хотите, чтобы я стала вашим зеркалом. Беллатрикс на мгновение замерла, и в её глазах мелькнула тень чего-то почти болезненно-уязвимого, прежде чем она снова взяла себя в руки. Она резко схватила Гермиону за локоть и повела к входу, не допуская возражений. — В зеркале ты увидишь только то, что я позволю тебе увидеть, — отрезала она, открывая тяжелую дверь. Внутри дом был таким же холодным и безупречным, как и сама хозяйка. Высокие потолки, приглушенный свет люстр, длинные коридоры, в которых эхо шагов звучало как угроза. Беллатрикс провела её в гостиную, где в камине уже потрескивал огонь. Она указала на глубокое кресло у огня. — Садись, — приказала она. — Я принесу вина. А потом мы поговорим о том, почему ты так отчаянно пытаешься убедить меня в том, что ты не чувствуешь ничего, кроме ярости. Гермиона села в кресло, но не расслабилась. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, как отличница перед сложным экзаменом. Она наблюдала за тем, как Беллатрикс грациозно направляется к бару. С каждой секундой страх отступал, уступая место холодной решимости: она не позволит превратить себя в трофей, она примет этот вызов. Когда Беллатрикс вернулась с двумя бокалами, она не села напротив. Она подошла вплотную к креслу Гермионы и, поставив один бокал на столик, опустилась на корточки у её ног, глядя снизу вверх. Этот жест был настолько неожиданным, настолько противоречащим её властной натуре, что Гермиона едва удержалась, чтобы не отпрянуть. — Знаешь, что самое смешное? — прошептала Беллатрикс, проводя пальцами по подолу платья Гермионы. — Твой пульс. Он бьется в унисон с моим. Мы сейчас с тобой как два зверя, запертых в одной клетке. И я не уверена, кто из нас первым вцепится другому в горло. Гермиона взяла бокал, сделала глоток вина, не сводя глаз с женщины, которая добровольно заняла позицию у её ног. — Если вы хотите знать, кто вцепится первым, — холодно произнесла Гермиона, — просто попробуйте сделать то, чего я от вас не ожидаю. Например... перестаньте играть в игры и покажите мне, кто скрывается за этой маской хищника. Или вы боитесь, что там ничего нет? Беллатрикс на мгновение замерла, её пальцы застыли на ткани платья Гермионы. В камине с треском лопнуло полено, выбросив сноп искр, и этот звук стал единственным нарушителем тишины. Беллатрикс не встала, чтобы сесть напротив, как того ожидала Гермиона. Вместо этого она грациозно опустилась на ковер прямо у её ног, устроившись так, чтобы иметь возможность смотреть на девушку снизу вверх. Алкоголь начал действовать. Взгляд Беллатрикс, прежде острый и хищный, утратил свою колючесть, став тягучим, словно патока. Она положила одну руку на колено Гермионы — жест, который теперь не нес в себе угрозы, а скорее напоминал поиск опоры. — Ты всегда хочешь докопаться до сути, да? — пробормотала Беллатрикс, чуть улыбнувшись краем губ. Она смотрела на Гермиону с каким-то странным, почти девичьим любопытством, в котором не осталось и следа от привычной надменности. — Ты думаешь, там есть какая-то великая тайна. Какой-то глубокий шрам, который можно излечить твоей логикой. Она откинула голову назад, опираясь спиной о край кресла Гермионы, и прикрыла глаза. В этой позе, лишенной привычной оборонительной стойки, в ней вдруг проступила та самая уязвимость, о которой Гермиона только догадывалась. — Ты ошибаешься, — Беллатрикс покачала бокалом, наблюдая, как вино стекает по стенкам. — Там нет никакой маски. Я именно такая, какая есть. Просто... обычно я не встречаю никого, кто хотел бы остаться со мной после того, как узнает правду. Гермиона чувствовала, как её собственная защита дает трещину. Отсутствие угрозы со стороны Беллатрикс было даже страшнее, чем её ярость. Она сделала глоток вина, чувствуя, как тепло разливается по телу, снимая оцепенение последних дней. — Почему вы так думаете? — спросила Гермиона, её голос потерял ледяную резкость, став мягче, почти вкрадчивым. Беллатрикс усмехнулась, но это была не язвительная ухмылка, а что-то искреннее, даже немного грустное. Она подняла руку и, не дожидаясь согласия, кончиками пальцев едва ощутимо коснулась запястья Гермионы, словно проверяя, не исчезнет ли та, как мираж. Её прикосновение было прохладным и робким. — Потому что я привыкла разрушать всё, к чему прикасаюсь, — прошептала она, глядя снизу вверх своими темными, уже немного затуманенными глазами. — Люди вокруг меня — это либо тени, либо жертвы. Ты первая, кто не хочет быть ни тем, ни другим. И это... — она запнулась, внимательно вглядываясь в лицо Гермионы, — это сбивает меня с толку. Почти так же сильно, как твой укус. Гермиона не ответила, но и не отстранилась. Впервые за всё время их знакомства она увидела в глазах Беллатрикс не холод власти, а нечто другое — тоску по простому человеческому признанию, которое та так тщательно скрывала за своими интригами. — Знаешь, — Беллатрикс стала еще ближе, почти прижимаясь щекой к коленям Гермионы, — в этом доме слишком много места для одного человека. И слишком мало тепла. Может, сегодня мы просто будем... просто людьми? Без правил, без охоты и без этой бесконечной борьбы. Разрешишь? Это был вопрос, который застал Гермиону врасплох. Беллатрикс просила не о власти, не о подчинении — она просила о моменте покоя. Гермиона медленно опустила бокал и посмотрела на женщину у своих ног, которая сейчас казалась невероятно живой и притягательной в своей неожиданной искренности. Напряжение, до этого момента висевшее в воздухе натянутой струной, окончательно растворилось в аромате вина и уюте комнаты, оставив их двоих в пространстве, где больше не нужно было защищаться. Гермиона долго смотрела на макушку Беллатрикс, на её идеально уложенные темные волосы, которые сейчас выглядели почти беззащитно. Весь этот антураж — дорогое вино, приглушенный свет, треск огня — всё еще казался сценой из пьесы, но искренность в голосе женщины, сидящей у её ног, ощущалась пугающе настоящей. — Разрешу, — тихо ответила Гермиона. — Но только на этот вечер. Беллатрикс подняла голову. В её глазах, лишенных привычного ледяного блеска, сейчас отражались танцующие языки пламени. Она медленно поставила свой бокал на ковер, не отрывая взгляда от Гермионы. Её движение было осторожным, словно она опасалась, что одно резкое слово или жест разрушат этот хрупкий мир, который они построили за последние полчаса. — Разрешишь, — с тихой усмешкой повторила она. — И, Гермиона... хватит выкать. Между нами нет больше ни совета, ни клиники, ни твоих бесконечных попыток меня отстранить. Сегодня мы просто люди. Беллатрикс снова опустила голову на колени девушки, прикрыв глаза. В её движениях больше не было той хищной властности, лишь какая-то болезненная хрупкость. — Один вечер, — прошептала она, почти не размыкая губ. — Это больше, чем я когда-либо могла просить. Она не стала ждать разрешения. Беллатрикс резко, но с невероятной для неё нежностью, перехватила руку Гермионы, которая безвольно лежала на подлокотнике кресла, и с силой, в которой читалась почти отчаянная жажда тепла, прижала её ладонь к своей щеке. Она зажмурилась, втираясь лицом в холодную кожу пальцев Гермионы, словно пытаясь согреться или просто убедиться, что та действительно здесь. Этот жест был настолько далеким от той властной, жестокой женщины, которую Гермиона знала еще пару часов назад, что сердце девушки пропустило удар. — Ты знаешь, — Беллатрикс не открывала глаз, не отпуская её руку от лица, — мне часто снится, что я могу просто закрыть дверь этого дома снаружи и никогда больше не открывать её для тех, кто ждет от меня лишь приказов или падения. Но я никогда не думала, что захочу, чтобы в этот момент кто-то был рядом. Гермиона замерла, чувствуя под пальцами жар кожи Беллатрикс. Она могла бы отстраниться, могла бы выдернуть руку, но вместо этого она осторожно переплела пальцы с ладонью женщины, касаясь большим пальцем её скулы. Та вздрогнула от этого простого, человеческого прикосновения, но не отпрянула. Наоборот — она подалась навстречу, прижимаясь к руке Гермионы ещё сильнее, словно пытаясь впитать это спокойствие. — Ты не должна быть одна, Беллатрикс, — произнесла Гермиона, сама удивляясь тому, насколько мягко прозвучало это имя. — Но ты сама выстроила вокруг себя этот вакуум. Ты не можешь винить мир за то, что он боится подойти ближе. Беллатрикс открыла глаза. Теперь в них была не тоска, а какой-то странный, лихорадочный блеск. Она медленно повернула голову, не отпуская руку Гермионы от своей щеки, и посмотрела на неё снизу вверх. — А ты не боишься? — спросила она, и в её голосе снова прорезались нотки игры, но теперь они были не опасными, а дразнящими. — Ты ведь знаешь, кто я. Ты видела, на что я способна. Почему ты все еще здесь, а не за дверью, пытаясь вызвать такси до города? Гермиона не отвела взгляда. Она видела в этих глазах ответ на свой собственный вопрос. Беллатрикс была опасна, да. Но она была и невероятно живой. — Потому что мне любопытно, — честно ответила Гермиона, чуть наклонившись к ней. — И потому что, кажется, ты сегодня не собираешься делать ничего, о чем я пожалею. Беллатрикс улыбнулась — медленно, глубоко, с оттенком триумфа. Она медленно поднялась с колен, но не отошла, а осталась стоять между коленями Гермионы, возвышаясь над ней.  Она наклонилась и, едва коснувшись губами линии челюсти девушки, выдохнула: — Ты права. Сегодня я буду вести себя безупречно. По крайней мере, до тех пор, пока ты сама не попросишь меня остановиться. В этот момент Гермиона поняла, что этот вечер — самая опасная ловушка из всех, что когда-либо расставляла для неё Беллатрикс Блэк. И самая притягательная.