Hostile Takeover of the Heart

Беллатрикс затушила сигарету о пепельницу, встроенную в перила, и на мгновение повисла пауза, нарушаемая лишь гулом ночного ветра в верхушках сосен. Она всё ещё стояла непозволительно близко, и Гермиона чувствовала исходящий от неё жар — не только физический, но и тот внутренний электрический заряд, который, казалось, никогда не спал. — Знаешь, — Беллатрикс нарушила тишину, глядя не на лес, а прямо на Гермиону, — ты права насчёт защиты. У каждого есть броня. Кто-то прячется за статусом, как Цисси, кто-то — за правилами и графиками, как ты. Но иногда, чтобы понять, из чего на самом деле сделан человек, нужно просто позволить ему выбрать: остаться в безопасности или рискнуть. Она сделала паузу, словно взвешивая слова. — Я не хочу играть с тобой в эти игры, где ты — трофей, а я — охотник. Это примитивно. Ты слишком умна для таких сценариев, а я слишком устала от них. Ты хочешь знать, почему я здесь? Не в этом доме, а вообще в твоей жизни? Гермиона затаила дыхание, чувствуя, как внутри всё сжимается. Вопрос висел в воздухе, требуя правды, которую она боялась услышать. — Потому что я впервые за много лет встретила кого-то, кто не пытается отразить меня, — продолжила Беллатрикс, её голос стал почти хриплым. — Ты смотришь на меня, и я вижу в твоих глазах не страх, а вызов. Ты единственная, кто не отводит взгляд, когда я становлюсь... излишне откровенной. И это пугает меня больше, чем любые убытки фонда. Она осторожно коснулась кончиками пальцев края кардигана на плече Гермионы, но не потянула на себя, а лишь слегка поправила ткань. Это был жест такой неожиданной заботы, что Гермиона вздрогнула. — Если я останусь, — тихо сказала Гермиона, сама пугаясь собственной смелости, — что будет завтра? Когда мы вернемся в город? Когда снова станем «Беллатрикс Блэк, королевой фонда» и «Гермионой Грейнджер, простым ученым»? Беллатрикс грустно усмехнулась. — Завтра мы будем играть по тем же правилам. Такова цена нашего мира. Но теперь… теперь ты будешь знать, что скрывается за фасадом. Ты будешь знать, что я человек, который иногда курит на террасе и смеется над нелепыми ошибками. Ты будешь знать мою слабость, Гермиона. А владеть чужой слабостью — это самая большая власть, которую можно получить. Гермиона посмотрела на неё, осознавая всю глубину сказанного. Она понимала, что эта женщина предлагает ей не любовь в классическом понимании, а союз двух одиночеств, скрепленный опасным знанием. — А если я не хочу власти? — спросила она. — Если я хочу… просто ясности? Беллатрикс наклонилась ближе, и теперь Гермиона могла видеть мельчайшие детали в её глазах: золотистые искорки в темноте радужки, легкое напряжение в уголках глаз. — Ясность — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, — шепнула Беллатрикс. — Но я могу дать тебе нечто другое. Я могу дать тебе возможность быть собой, когда ты рядом со мной. Без архивов, без грантов, без того, чтобы постоянно что-то доказывать. Разве ты не этого хотела всегда? Она отстранилась и вдруг вернулась к более приземленной теме, словно меняя декорации, чтобы дать Гермионе передышку. — Идем внутрь. Ты всё ещё дрожишь, хотя на тебе мой кардиган. Я принесу ещё вина, и, клянусь, на этот раз ты его не выплюнешь. У меня есть коллекция, которая способна примирить человека с любой реальностью. Она вошла в дом первой, жестом приглашая Гермиону следовать за ней. Та на мгновение задержалась, глядя в бездну леса, и поняла: обратной дороги нет. Она не знала, чем это закончится — крахом или началом чего-то совершенно иного, — но она шагнула следом за Беллатрикс, закрывая за собой стеклянную дверь. Внутри дом казался уже не таким чужим. Камин прогорел до углей, разливая мягкий, оранжевый свет по комнате. Беллатрикс достала из холодильника бутылку, аккуратно откупорила её и разлила вино по бокалам, не глядя на Гермиону. Она была расслаблена, её движения были плавными и грациозными, словно она была хозяйкой не только этого дома, но и самого времени. Гермиона села на край дивана, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Весь этот день — от утреннего известия до ночного разговора — прошел как в тумане. — Пей, — Беллатрикс протянула ей бокал. — Это из частного погреба, не ищи его в магазинах. Оно помогает расслабить те мышцы, которые ты держишь в напряжении уже несколько часов. Гермиона взяла бокал, сделала глоток — вкус был сложным, терпким, с нотками ежевики и чего-то еще, напоминающего дым, который они вдыхали на террасе. Это было вино, которое требовало внимания, которое нельзя было пить на бегу. Беллатрикс села рядом, на почтительном расстоянии, но Гермиона чувствовала её присутствие каждой клеточкой кожи. — Ты сегодня много спрашивала, — нарушила тишину Беллатрикс. — Теперь моя очередь. Скажи мне, Гермиона, о чем ты мечтаешь? Не о проекте, не о грантах, а о том, что ты сделала бы, если бы знала, что никто — абсолютно никто — не осудит тебя за твой выбор? Гермиона сделала ещё один глоток, чувствуя, как тепло вина разливается по телу, снимая остатки напряжения. Вопрос был простым, но именно он оказался самым сложным из всего, что она слышала за сегодня. — Я… — она замялась, глядя на огонь. — Я всегда хотела уйти от правил. Быть там, где никто не знает моего имени. Просто быть… свободной от ожиданий других. Беллатрикс задумчиво кивнула. — Свобода — это опасная мечта, Гермиона. Но, возможно, именно поэтому она такая заманчивая. Знаешь, завтра я могу сделать так, что ты получишь эту свободу. Хотя бы на время. Она повернулась к Гермионе, и в её глазах, отражающих свет углей, читалось нечто такое, от чего у Гермионы перехватило дыхание. Это было обещание. И, глядя в эти глаза, она впервые за весь вечер поняла, что хочет не убежать, а узнать, что же именно стоит за этим обещанием. Вино постепенно делало своё дело: стены дома, казавшиеся поначалу неприступными, стали уютными, а воздух в комнате — густым и почти осязаемым. Беллатрикс сидела чуть поодаль, лениво наблюдая за тем, как Гермиона делает глотки, её взгляд был расфокусированным, почти расслабленным, но в этой расслабленности всё равно была скрытая пружина. Внезапно тишину разрезал резкий, дребезжащий звук вибрирующего телефона, лежащего на журнальном столике. Гермиона вздрогнула, словно её ударило током. Она инстинктивно потянулась к устройству, и Беллатрикс, до того момента сохранявшая спокойное выражение лица, мгновенно напряглась. Её глаза сузились, превратившись в узкие темные полоски. Она наблюдала за каждым движением пальцев Гермионы, за тем, как та разблокировала экран, и в этом взгляде читалась не просто настороженность, а отчетливая, горькая ревность, которую она даже не пыталась скрыть. Она ненавидела этот кусок пластика, который сейчас отнимал внимание Гермионы, напоминая о том, что у той есть целая жизнь за пределами этого лесного убежища. Гермиона быстро пробежала глазами по строчкам и легко, почти беззаботно бросила: — Это Джинни, подруга. Пишет, что вернулась от родителей и спрашивает, куда я пропала. Она попыталась улыбнуться, но в ту же секунду телефон в её руке снова завибрировал, переходя на настойчивый входящий вызов. Имя «Джинни» на экране заставило Гермиону побледнеть. Её плечи судорожно дернулись, сжавшись в напряжении. Она быстро поднялась, стараясь не встречаться с Беллатрикс взглядом, и почти бегом направилась к высокому окну, выходящему на темный, безмолвный сад. — Да, привет, — её голос прозвучал неестественно высоко, сухая фальшь прорезала тишину комнаты. — Нет, я просто… я засиделась в архивах, а потом решила прогуляться. Я не знаю, когда вернусь. Мне нужно побыть одной. Пожалуйста, не жди меня. Она стояла у стекла, вцепившись в подоконник так, что костяшки пальцев побелели. Каждое слово было ложью, и эта ложь жгла ей горло, заставляя чувствовать себя предателем. Позади послышался тихий, почти неразличимый шорох. Беллатрикс подошла неслышно, остановившись буквально в паре сантиметров от спины Гермионы. Её голос, когда она заговорила, был непривычно тихим, лишенным всякого властного оттенка — в нем слышалась глухая, болезненная неуверенность. — Ты хочешь уйти? — спросила она, и в этом вопросе сквозила скрытая угроза, смешанная с мольбой. — К ней? Гермиона не ответила сразу. Она смотрела на свое отражение в темном стекле: бледное, испуганное лицо, а рядом — высокая, темная тень Беллатрикс. Она чувствовала, как внутри всё кричит о том, что нужно бросить телефон и бежать, но ноги словно приросли к полу. Гермиона медленно опустила руку с телефоном и отключила вызов. Тишина, воцарившаяся после этого, казалась оглушительной. Она не повернулась, но её плечи, до этого натянутые как струны, медленно опустились. Она осталась. Беллатрикс, почувствовав этот безмолвный ответ, словно выдохнула.  Она подошла вплотную и осторожно обняла Гермиону за талию, её пальцы крепко сомкнулись на животе, удерживая девушку на месте. Беллатрикс медленно опустила голову, прижимаясь щекой к плечу Гермионы. Она глубоко вдохнула, втягивая в себя аромат её волос — свежий, чистый запах, в котором не было ни капли той искусственности, к которой она привыкла в городе. — Ты врешь ей, — прошептала Беллатрикс прямо в изгиб её шеи, обжигая кожу горячим дыханием. Её голос звучал глухо, в нем сквозила странная смесь торжества и собственнического удовлетворения. — Ты выбираешь нас. Ты прячешь нас от неё. Это и есть та самая ясность, о которой ты просила, маленькая недотрога. Беллатрикс прикрыла глаза, чувствуя, как дрожит тело Гермионы под её руками. Она не требовала от неё признаний, она уже получила самый важный ответ. В этой комнате, окруженные ночным туманом, они были по-настоящему одни, и Гермиона Грейнджер больше не принадлежала никому, кроме неё. Беллатрикс не выпускала её из объятий, словно боялась, что стоит ей разжать руки — и Гермиона испарится, как туман за окном. Она медленно перевела дыхание, чувствуя под ладонями, как гулко и быстро колотится сердце девушки. Это был ритм не страха, а какой-то судорожной, осознанной капитуляции. — Ты дрожишь, — прошептала Беллатрикс, и в её голосе, обычно холодном и резком, сейчас звенела непривычная, вибрирующая мягкость.  Она чуть сильнее прижалась к спине Гермионы, чувствуя спиной прохладу оконного стекла, а перед собой — тепло её тела. — Не бойся этого чувства. Это просто реальность, которая наконец-то перестала притворяться чем-то другим. Гермиона молчала, глядя на свое отражение, которое в темноте комнаты казалось чужим. Она не отвела взгляд от окна, но её руки, до этого безжизненно висевшие по бокам, теперь медленно поднялись, коснувшись предплечий Беллатрикс. Этот жест — робкий, неловкий, почти вынужденный — заставил Беллатрикс замереть. Она перестала дышать, впитывая каждое микродвижение, каждую искру сопротивления, которая сейчас таяла, превращаясь в нечто куда более опасное. — Зачем ты это делаешь? — Гермиона обернулась в её руках, не до конца, лишь наполовину, глядя на Беллатрикс через плечо. В её глазах, отражавших слабый свет каминных углей, читался немой вопрос. — Ты ведь знаешь, что это неправильно. Мы... мы из разных миров. Тебе нравится власть, а мне — порядок. Тебе нравится разрушать, а я всю жизнь пытаюсь что-то созидать. Беллатрикс усмехнулась, и эта улыбка была лишена всякого высокомерия. Она осторожно развернула Гермиону к себе полностью. Их лица теперь были так близко, что Беллатрикс могла видеть, как расширяются зрачки у Гермионы, поглощая свет. — Порядок — это тюрьма, в которой ты сама себя заперла, Грейнджер, — Беллатрикс потянулась рукой, её пальцы очертили контур скулы Гермионы, спускаясь ниже, к линии челюсти. Она двигалась медленно, почти гипнотически. — Я не хочу разрушать тебя. Я хочу вытащить наружу ту версию тебя, которая устала быть «правильной». Ту, которая сегодня в машине, вдыхая запах этого дома, поняла, что ей не хочется никуда возвращаться. Ты ведь не хотела брать трубку, правда? Гермиона прикусила губу, чувствуя, как внутри нарастает волна протеста, которая тут же разбивается о скалу её собственного желания. Она не могла отрицать очевидного. Она не хотела возвращаться к Джинни, к вопросам, к оправданиям, к жизни, где каждый шаг был расписан. — Ты… ты манипулируешь мной, — прошептала она, хотя в её голосе уже не было былой твердости. — Я просто даю тебе то, чего ты боялась просить у самой себя, — парировала Беллатрикс. Она сделала еще один шаг — совсем крошечный, но теперь их бедра соприкасались. Беллатрикс запустила ладонь в волосы Гермионы, слегка потянув их назад, заставляя ту запрокинуть голову. Это было властно, но не грубо. В этом жесте сквозило бесконечное ожидание. — Давай заключим сделку, — Беллатрикс понизила голос до опасного шепота, от которого воздух между ними, казалось, начал искрить. — Оставь завтрашний день в покое. Забудь о заседаниях правления, о сестре, о Джинни, о том, кто ты есть в том, сером мире. Побудь со мной здесь, до рассвета. Просто как человек, который хочет понять, что происходит, когда два хаоса сталкиваются друг с другом. А утром... утром, если ты все еще будешь чувствовать, что я — угроза, я сама отвезу тебя к дверям твоего дома. Гермиона смотрела на неё, осознавая, что это самая честная вещь, которую она когда-либо слышала от этой женщины. Беллатрикс ставила на кон всё: свой авторитет, своё превосходство, даже свою репутацию «холодной леди», просто чтобы удержать Гермиону еще на несколько часов. — А если я соглашусь… — Гермиона помедлила, чувствуя, как участилось её собственное дыхание, — что ты будешь делать? Беллатрикс медленно наклонилась, её губы оказались всего в миллиметре от губ Гермионы. Она не поцеловала её, лишь слегка коснулась дыханием, дразня и доводя до края. — Я покажу тебе, — прошептала она, — почему этот дом — единственное место на земле, где тебе не нужно ни перед кем оправдываться. В этот момент в камине с треском лопнуло полено, рассыпая сноп искр, и этот звук стал финальной точкой в их споре. Гермиона положила ладони на грудь Беллатрикс, чувствуя под тонкой тканью блузки быстрое, неровное биение её сердца. Она не отстранилась. Она сделала вдох, впитывая в себя запах сандала, кедра и табака, и позволила Беллатрикс окончательно сократить расстояние между ними. В эту ночь все правила, все архивы и все старые жизни перестали существовать. Осталась только тишина леса, тепло камина и женщина, которая, кажется, впервые в жизни забыла о своей игре, потому что сама оказалась поймана в сеть. Беллатрикс не дала ей времени на сомнения. Когда Гермиона подалась вперед, вкладывая ладони в ткань её блузки, Беллатрикс ответила на это движение с неожиданной для неё осторожностью, почти отстраняясь. Её поцелуй был глубоким, но в нем читалась явная растерянность. Беллатрикс отстранилась, глядя на Гермиону с непривычным замешательством. Её темные глаза, обычно непроницаемые, сейчас были широко распахнуты и полны искреннего признания. — Гермиона… — её голос прозвучал непривычно хрипло. — Я должна признаться, чтобы потом не было недопониманий. Мой опыт — он был только с мужчинами. Женщин в моей постели не было никогда, я даже не совсем представляю, с какой стороны к тебе подступиться. Если честно, мне сейчас до дрожи страшно, что я сделаю что-то не то. Я привыкла к силе, а здесь… здесь мне нужно что-то совсем другое. Но я хочу тебя так сильно, что готова пробовать до самого рассвета, лишь бы понять, как сделать тебе хорошо. Гермиона, чувствуя, как внутри разливается тепло и нарастает решимость, мягко улыбнулась. — Я тоже буду пробовать, Белла. Мы просто будем слушать друг друга, — прошептала она. Они, не разрывая визуального контакта, медленно двинулись к большому кожаному дивану. Беллатрикс усадила Гермиону на мягкую поверхность, и, опустившись перед ней на колени, начала бережно расстегивать её блузку. Каждый жест был медленным, почти исследовательским. Когда она добралась до застежки бюстгальтера, она сделала это нарочито медленно, словно разворачивала бесценный подарок. Ткань упала, открывая вид на грудь Гермионы, Беллатрикс замерла, издав низкий, горловой звук, напоминающий довольное мурчание. — И ты… ты прятала такую красоту от меня? — прошептала она, её глаза потемнели. — Какая же ты невозможная. Беллатрикс начала медленно целовать её, пробуя на вкус кожу, затем перешла к груди, то поглаживая соски, то начиная нежно сосать их, доводя Гермиону до коротких, прерывистых стонов. Потом её рука опустилась ниже к талии, и, чувствуя, как Гермиона дрожит, Беллатрикс, не отрывая взгляда от её лица, зубами подцепила край её кружевных трусиков и медленно, с явным удовольствием, потянула их вниз, освобождая путь. Она начала опускаться ниже, целуя живот, прокладывая влажную дорожку до самого сокровенного места. Там Беллатрикс замерла. Она была напугана, её движения были очень осторожными, почти робкими. Она провела кончиком языка по чувствительной коже, и когда Гермиона дернулась, издавая протяжный стон, Беллатрикс вздрогнула. В её глазах мелькнуло осознание — она поняла, что эта власть, этот звук, принадлежат ей. — Ты такая сладкая… — прошептала Беллатрикс, втягиваясь в процесс. — Скажи мне, тебе так нравится? Я правильно двигаюсь? Не слишком грубо? — Да, именно так, не останавливайся, — стонала Гермиона. Беллатрикс была в восторге от того, что её действия вызывают такой отклик. Она начала двигать языком увереннее. А затем, прервавшись, посмотрела на неё с сомнением:  — Гермиона, если я коснусь пальцами… ты скажешь, если я буду делать что-то не так? Она осторожно вошла в неё. Гермиона шумно выдохнула, впиваясь пальцами в обивку дивана, и Беллатрикс тут же накрыла её губы своим поцелуем, поглощая её стон и смешивая его со своим дыханием. Они начали двигаться в ритме, который был старательным, нескладным, но невероятно интимным. — Так вкусно… — пробормотала Беллатрикс, внезапно остановившись. — Но я хочу распробовать тебя получше. Она вернулась к промежности, действуя уже без страха, с жадным любопытством. Гермиона, захлебываясь от ощущений, начала достигать пика прямо ей в рот. Беллатрикс пошло замычала, принимая каждое содрогание, наслаждаясь вкусом, который сводил её с ума. Когда дыхание немного выровнялось, Гермиона, тяжело дыша, прошептала: — Теперь моя очередь. Она неуверенно начала играть с грудью Беллатрикс, её движения были робкими, но старательными. Беллатрикс застонала, выгибаясь под её руками. — Не сдерживайся, — приказала Гермиона, чувствуя, как внутри просыпается уверенность. — Стони для меня, Белла. Мне нужно слышать тебя. — Гермиона… детка… — стонала Беллатрикс, выкрикивая её имя. — Боже, ты не представляешь, что делаешь… Оказывается, твой язык умеет не только язвить в спорах, но и сводить меня с ума… Да, так, сильнее! Когда Гермиона перешла к решительным действиям, Беллатрикс внезапно содрогнулась, и произошло то, чего она совсем не ожидала — она сквиртнула, ошеломленно замирая и крепко вцепляясь в плечи Гермионы. Они долго лежали в тишине, прижимаясь друг к другу, пытаясь восстановить дыхание. Когда они наконец перевели дух, Беллатрикс крепко притянула Гермиону к себе, бережно перебирая её спутанные пряди. — Ты очаровала меня, — прошептала она, глядя на Гермиону с непривычной нежностью. — Сама того не понимая, ты вырвала меня из рук мужчин, которые даже до обычного оргазма меня довести не могли, а тут… ты дала мне такую реакцию. Пойдем в душ, а то у тебя все волосы мокрые от меня. Беллатрикс взяла её за талию, и они, не прерывая объятий и постоянно целуясь, направились в сторону ванной комнаты. ~ Утро ввалилось в комнату небрежным серым светом, который путался в складках тяжелых портьер. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь редким, умиротворенным потрескиванием остывающего камина. Гермиона открыла глаза, чувствуя непривычную тяжесть — рука Беллатрикс по-хозяйски лежала на её талии, прижимая девушку к себе. Этот жест — собственнический и в то же время удивительно бережный — заставил Гермиону замереть. Она чувствовала тепло, исходящее от Беллатрикс, и аромат её кожи, в котором теперь смешались сандал, табак и их общая, ставшая почти осязаемой близость. Беллатрикс спала, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. В этом положении, лишенная своей обычной надменности и ледяного взгляда, она казалась почти беззащитной. Гермиона осторожно повернула голову, наблюдая за размеренным дыханием женщины, которая ещё вчера казалась ей воплощением угрозы. Сейчас, при свете утренних сумерек, она видела каждую черточку: легкую тень под глазами, мягко изогнутую линию губ, ставшую такой податливой под её поцелуями несколько часов назад. Гермиона осторожно высвободилась из объятий. Каждое движение отдавалось в теле приятной, ноющей усталостью. Она накинула на плечи кардиган Беллатрикс, который всё ещё лежал на диване, и подошла к окну. Туман почти полностью рассеялся, открывая вид на лес, который казался теперь другим — не пугающим, а каким-то замершим в ожидании. Вдали, среди вековых сосен, виднелась гравийная дорога. Та самая, по которой они приехали сюда, чтобы оставить мир за спиной. Гермиона знала, что там, за пределами этой лесной зоны, её ждут звонки, письма, требования, разочарованные вопросы Джинни и, конечно, Нарцисса с её «охотой». Но эта мысль больше не вызывала паники. Она вызывала лишь холодную, отстраненную ясность. — Ты собираешься уйти? Голос Беллатрикс прозвучал низко, хрипло от сна. Гермиона обернулась. Беллатрикс полулежала на диване, опираясь на локоть, и смотрела на неё — без тени привычного сарказма. В её глазах, темных и глубоких, читалось странное ожидание, почти страх перед ответом. — Я просто смотрю, — ответила Гермиона, чувствуя, как внутри неё что-то меняется. — Мы больше не в том мире, где «просто» существует. Беллатрикс медленно поднялась. Она была растрепанной, в полурасстегнутой блузке, и этот образ «королевы фонда» был настолько далек от реальности, что Гермиона едва сдержала улыбку. Беллатрикс подошла к ней, останавливаясь в паре шагов. Она не стала касаться её сразу, словно давая Гермионе право на последнее слово. — Ты помнишь, что я сказала? — тихо спросила Беллатрикс. — Если хочешь, я отвезу тебя прямо сейчас. К твоим делам, к твоей привычной жизни, к твоим правильным друзьям. Я не буду держать тебя силой. Она сделала шаг ближе, кожа откликнулась на каждое прикосновение. — Но если ты останешься, — голос Беллатрикс стал жестче, в нем проступили знакомые властные нотки, но теперь они были обращены не к миру, а только к ним двоим, — мы вернемся в город не как враги. И не как «ученый и инвестор». Мы вернемся с тем, что теперь принадлежит только нам. Ты понимаешь, что это значит? Ты перестанешь играть в жертву обстоятельств, Гермиона. Ты станешь моей девушкой, если ты этого хочешь. А это значит, что ты будешь видеть, как я сжигаю мосты, и, возможно, сама приложишь к этому руку. Гермиона смотрела на неё, осознавая, что это не просто предложение отношений, а предложение соучастия. Это был выбор между безопасной, серой жизнью и опасным, но захватывающим союзом с женщиной, которая никогда не играла по правилам. — Ты хочешь, чтобы я стала такой, как ты? — спросила Гермиона. Беллатрикс отрицательно качнула головой, подходя вплотную.  Она коснулась пальцами подбородка Гермионы, заставляя ту посмотреть прямо в её глаза — зеркало, в котором отражались их общие секреты. — Нет. Я хочу, чтобы ты стала собой, но с моими ресурсами. Я хочу видеть, на что ты способна, когда тебе больше не нужно прятаться за своими книгами и приличиями. Ты ведь уже почувствовала этот вкус, правда? Вкус власти, вкус риска… вкус того, что мы были вместе, пока все остальные искали тебя. Гермиона сделала глубокий вдох. Аромат сандала и ночного табака всё еще витал в воздухе, смешиваясь с утренней прохладой. Она знала, что этот путь — дорога в бездну, но, глядя на Беллатрикс, она поняла, что эта бездна — единственное место, где ей теперь интересно находиться. — Тогда нам нужно о многом договориться, — ответила Гермиона, и в её голосе впервые не было ни капли страха, только твердость, которую так жаждала увидеть в ней Беллатрикс. Беллатрикс улыбнулась — так, как улыбаются победители, которые только что получили в свои руки нечто гораздо более ценное, чем акции или деньги. Она обняла её за талию, прижимая к себе, и в этом жесте было обещание всего, что ждет их впереди: опасности, страсти и полного, безусловного подчинения их судеб друг другу. — Договоримся, — пообещала Беллатрикс, целуя её в висок. — Но сначала — кофе. У меня есть подозрение, что сегодняшний день будет самым длинным в нашей карьере. ~ Возвращение в город произошло так же стремительно, как и их побег: тяжелые ворота поместья распахнулись, впуская машину в привычный мир бетона, стекла и бесконечной суеты. Атмосфера изменилась мгновенно. Вместо аромата леса и каминной сажи салон наполнился запахом дорогого бензина и городского смога. Беллатрикс, снова безупречно собранная в своем строгом деловом костюме, замерла за рулем, на секунду положив руку на рычаг передач. Она посмотрела на Гермиону, чей взгляд теперь был устремлен куда-то сквозь лобовое стекло на офисные башни, где ждали отчеты, неразобранная почта и холодные лица коллег. Гермиона поправила воротник своей блузки, её плечи выпрямились, приобретая ту самую привычную жесткость, которую она так старательно демонстрировала до этой ночи. Когда они вышли из машины на подземной парковке, она не позволила Беллатрикс даже коснуться своей руки. — У тебя совещание через двадцать минут, — бросила Гермиона, даже не обернувшись. Её голос был сухим, как пергамент, и в нем проскальзывали отчетливые колючие нотки. — Надеюсь, ты подготовила документы — не хочу снова разгребать твой хаос в ущерб своим проектам. Беллатрикс остановилась, её каблуки гулко отозвались от бетонного пола. Она не была удивлена, скорее, забавлялась, наблюдая, как её «редкий манускрипт» снова захлопывает свои страницы. — Ты поразительна, Гермиона, — произнесла Беллатрикс, медленно сокращая дистанцию между ними. — Мы возвращаемся к началу? Тебе так комфортнее? Снова надеть эту броню и пытаться уколоть меня при каждой возможности? Гермиона резко обернулась. В её глазах, которые еще несколько часов назад смотрели на Беллатрикс с полным доверием, теперь полыхал холодный огонек язвительности. — Не обольщайся, — отрезала она, подходя вплотную к Беллатрикс и заставляя ту отступить к холодной стене паркинга. — Если я согласилась стать твоей девушкой, это не значит, что мой сарказм исчез за секунду вместе с остатками здравого смысла. Не жди, что я стану послушной куклой, которая будет молча кивать на каждое твоё распоряжение. Моя колкость — это часть сделки, Белла. Если тебе нужен кто-то покладистый, ищи в другом месте. Беллатрикс на мгновение замерла, ошеломленная этой резкой переменой, а затем в её глазах вспыхнул искренний восторг. Она не разозлилась — напротив, она буквально расцвела от этой вспышки характера. — Знаешь, — прошептала Беллатрикс, подаваясь вперед, чтобы оказаться в опасной близости от губ Гермионы, — я боялась, что после этой ночи ты превратишься в мягкое подобие себя. Но ты превзошла мои ожидания. Ты всё еще та же упрямая Грейнджер, которая готова поспорить с дьяволом, даже если уже заключила с ним сделку. Она протянула руку и, игнорируя попытку Гермионы уклониться, уверенно поправила прядь её волос. Беллатрикс развернулась, чтобы уйти, но в самый последний момент, будто не в силах сдержаться, резко подалась назад. Она впилась в губы Гермионы жадным, тягучим поцелуем, заставляя ту податься вперед. Беллатрикс не собиралась отпускать, она перенесла все свое внимание на шею, с остервенением впиваясь губами в нежную кожу и оставляя там отчетливый, горящий след. — Белла… совещание, — с трудом выдохнула Гермиона, судорожно вцепившись ладонями в плечи Беллатрикс и пытаясь оттолкнуть её от себя. Но та лишь сильнее присосалась к шее, наваливаясь на Гермиону всем весом и блокируя любые попытки к сопротивлению. Беллатрикс медленно оторвалась от кожи, лишь когда почувствовала, что Гермиона готова почти в отчаянии отпихнуть её окончательно. Белла отстранилась, тяжело дыша, и посмотрела на Гермиону глазами, в которых смешались страсть и наигранная детская досада. Она надула губы, превращая свое лицо в обиженную гримасу ребенка, у которого отобрали самую желанную игрушку. — Я обиделась, — буркнула она, сердито сверкнув глазами. — И я тебе это запомню. Она с демонстративным достоинством и стремительным, почти королевским шагом направилась ко входу в здание. Гермиона, приходя в себя, стараясь не касаться пульсирующего пятна на шее, пошла забрать свою машину на другой стороне парковки.