(Не) годен

Вадим вдавил педаль газа старого, насквозь пропахшего соляркой и дешёвым куревом «Дефендера» до самого упора. Колёса бешено буксовали, выбрасывая из-под протекторов комья сухой сирийской грязи и мелкий гравий. Машину швыряло по разбитой колее так, что зубы стучали, а пальцы Вадима мёртвой хваткой вцепились в обод руля, побелев на костяшках. Его ломало от бешеного, неконтролируемого страха. Лицо перекосило от злости на ублюдков, на заклинившую коробку передач, на эту грёбаную пустыню вокруг, через которую хер проберёшься. В кузове молча пересчитывали магазины парни из штурмовой группы, а Вадима против воли утягивало назад, в прошлую жизнь. До этого ада за рулём всегда сидел Олег. Волков водил уверенно, спокойно, одной рукой придерживая руль, а второй вечно настраивал магнитолу, выискивая среди хрипящих арабских радиостанций какую-нибудь классику, переключая ее на попсу, когда Вадим окончательно заебывал бубнежом. Олег тогда ржал на всю кабину, когда этот огромный, суровый наёмник с невозмутимым лицом начинал негромко напевать под нос песни Леди Гаги, попадая точно в ноты и ухмыляясь своим мыслям. Олег тогда толкал его плечом, матерился, забирал у него сигарету и чувствовал себя в абсолютной, железобетонной безопасности, не смотря на то, куда они едут. Сейчас магнитола была разбита осколком в прошлом замесе, в салоне стояла звенящая, нервная тишина, а Вадим крутил баранку сам. И его крупно трясло от осознания того, что Олега не было рядом уже сорок пять дней. Машина с ходу протаранила покосившиеся ворота и выскочила на закрытую территорию заброшенного кирпичного завода. Это место было по-настоящему опасным, глухой укрепрайон, обнесённый колючей проволокой и забитый огневыми точками. По лобовому стеклу тут же хлестнула пулемётная очередь, оставив паутину трещин на бронированном железе. — Пошли, пошли, пошли! — рявкнул Вадим в рацию, вываливаясь из кабины прямо на ходу и вскидывая автомат. «Мертвецы» работали плотно, без глушителей, выжигая сектор за сектором. Местный сброд косило пачками, боевики даже не успевали занять позиции у брустверов. Вадим шёл в первом эшелоне штурмовой группы, выдавливая спуск длинными, оглушительными очередями. Они еле продирались сквозь плотный огонь, укладывая ублюдков прямо на грязную землю. Вокруг свистели пули, крошился кирпич, под ногами хлюпала свежая чужая кровь. Они пробивались к дальнему цоколю, проходя мимо длинных деревянных сараев. Сквозь щели в досках Вадим успевал заметить десятки других пленных — истощённых, грязных людей, которые в ужасе прижимались к полу при звуках стрельбы, истошно вопя. Но Дракону было плевать на них. Ему была нужна только одна конкретная точка, находившаяся дальше остальных. Двое выскочивших из подвала мечети боевиков с автоматическими дробовиками легли от двух коротких очередей Вадима прямо в головы. Мозги и осколки черепов брызнули на бетонные блоки. Вадим с ходу выбил тяжёлую бронированную дверь подвала тактическим ботинком с кусками косяка. В нос тут же ударила такая вонь, что перехватило дыхание. Удушливый, липкий коктейль из подвального грибка, застарелой запекшейся крови, едкого запаха палёных волос, чужого пота и гниющего заживо человеческого мяса, смешанного со рвотой. От этого амбре мгновенно выворачивало наизнанку. Последнего палача у стола Вадим обнулил на месте, вогнав ему нож под подбородок по самую рукоять. Олег висел прямо по центру этого бетонного ужаса. Руки в ржавых наручниках прикрутили к толстой трубе под потолком, пальцы ног едва касались пола. Формы на нём не осталось, только изорванные армейские штаны, почерневшие от грязи. Вся спина, бёдра и бока представляли собой месиво из сине-чёрных гематом, глубоких рваных рубцов от ремней и воспалённых гноящихся ран. Кожа на животе пошла пузырями и слезла пластами от ожогов. Вадим швырнул автомат за спину, его пальцы намертво вцепились в бёдра Олега, приподнимая его вверх, чтобы облегчить вес. — Живее, сука, пилите цепь! — гаркнул он назад штурмовику так, что сорвал голос на сиплый альт. — Шевелитесь, блять! Когда металл лопнул, Олег моментально рухнул на Вадима. Всегда весивший под девяносто килограммов плотных мышц, сейчас он казался неестественно лёгким. Вадим уложил его на спину прямо в цементную пыль, смешанную с чужой кровью. Олега колотило в жёсткой, судорожной лихорадке. Мышцы лица сводило от дикой судороги стыда и невыносимой боли. Он до крови прикусил изнутри щёку, чтобы не заскулить перед парнями, не показать, как глубоко его растоптали за эти сорок пять дней. Синеватые губы Олега дёрнулись, он с трудом приоткрыл мутные, заплывшие от гематом глаза и сфокусировался на Вадиме. Из глаз против воли брызнули злые, горькие слёзы, тут же смешиваясь с подвальной грязью на щеках. — Дракон, — горлом пошла тёмная кровь, Олег хрипло сплевывал её на бетон. Голос был как скрежет ржавого железа. — Долго ж ты, сука... где тебя черти носили, блять... Олег судорожно перехватил Вадима за ворот, подтягивая к себе с неожиданной, злой силой. Его взгляд стал бешеным, диким. — Сука, не дай бог кто-то из них пасть откроет, я их всех перестреляю, Вадик... лично, нахуй, в землю уложу... — прохрипел он, вкладывая в эти слова весь свой ломающий изнутри позор. Сразу после этого его глаза резко закатились, хватка ослабла, и он вырубился, обмякнув на руках у командира. В себя Олег пришёл уже в полевом госпитале, развёрнутом в брошенной школе. В нос бил стойкий запах дешёвой хлорки и антисептика. Под потолком тускло мигала лампа, подвывая в такт дизель-генератору во дворе. Сознание возвращалось толчками, вместе со вспышками невыносимой физической боли. Олег резко открыл глаза в тот момент, когда военный хирург, хмурясь, начал осматривать нижнюю часть его тела и перевернул его на бок, изучая жуткие гематомы на пояснице. Волков мгновенно упёрся диким, застывшим взглядом в Вадима, который стоял чуть поодаль, нервно мерил шагами тесную комнату и сжимал кулаки до белых костяшек. Заметив этот взгляд, Вадим тут же прекратил ходить. Его лицо заледенело. Он в два шага преодолел расстояние до стола и низко нагнулся к самому лицу Олега. Волков, превозмогая боль, мёртвой хваткой вцепился в его рукав и буквально зашипел ему прямо в губы, захлёбываясь словами: — Чисти... чисти рапорт, блять... Про почки... про внутреннее кровотечение ни слова в штаб, Вадик! Я годен. Слышишь? Замажь всё, сука... Мужикам не говори... Вадим посмотрел на хирурга. Тот как раз держал в руках общую тетрадку, куда записывал результаты первичного осмотра и сильные повреждения внутренних органов. В чвк правила были простые: если у наёмника отбиты органы и порвана нервка, он автоматически бракован. Лишний расходник. Отработанный материал, который списывают подчистую на гражданку без гроша или тихо обнуляют. Вадим в ярости сплюнул на облупившийся кафель, подошёл к хирургу и без лишних слов выхватил у него тетрадку. С резким, злым треском он вырвал из неё заполненный лист, скомкал его и швырнул врачу под ноги. Достал из кармана маркер, бросил на стол чистый бланк рапорта и выставил подбородок, глядя на врача в упор. Его голос вибрировал от бешеного напряжения: — Пиши заново под мою указку, док. Контузия, трещины в рёбрах, множественные осколочные от разрыва гранаты при штурме. Органы целы, повреждений нет. Понял меня? Пикнешь в штабе хоть слово, блять, я тебя на следующем выходе в зелёнке забуду. Оформим как без вести пропавшего. Пиши, сука! Врач тяжело сглотнул, глядя в потемневшие от ярости глаза Вадима, взял ручку и быстро застрочил текст под диктовку Дракона. Олег наблюдал за этим из последних сил, лежа на боку. Когда Вадим заставил врача переписать рапорт, напряжение в плечах Волкова наконец спало. Он посмотрел на Вадима, и в его мутных, измученных глазах на долю секунды мелькнул едва заметный оттенок глухой, глубокой благодарности. Олег молча отвернулся лицом к стене, закрыл глаза и мгновенно заснул, проваливаясь в тяжёлое, но теперь уже безопасное беспамятство. Вадим прикрыл его. Вадим осторожно перехватил его холодную ладонь и крепко сжал, пытаясь унять собственную дрожь. Он был уверен, что контролирует ситуацию. Обычное дело: парня знатно отмудохали в подвале, но Волк крепкий, заживёт, оклемается, чё с него будет.