В объятиях бури

      — Будешь? — спросил я, протягивая ей тарелку.       Я соорудил сэндвичи из того, что нашлось в холодильнике, который без электричества превратился в обычный шкаф, и теперь демонстрировал результат. На её лице тут же проступила такая выразительная смесь ужаса и брезгливости, что я не удержался и прыснул от смеха.       Ничего сверхъестественного — всего лишь два куска хлеба, между ними внушительный ломоть холодной индейки и щедрый пласт сыра чеддер, залитый сверху литром кетчупа. Но она, казалось, скорее согласится съесть летучую мышь, чем прикоснётся к этому творению.       — На вкус это не так плохо, как на вид, — попытался я её убедить, хотя и сам не был в этом до конца уверен.       — Нет уж, уволь, — отрезала она, слегка поморщившись.       Я лишь пожал плечами, не обижаясь, отправил в рот последний кусочек своего сэндвича и стряхнул крошки с губ.       Сна не было ни в одном глазу, но я всё равно механически заправил постели: ей, на нижней полке двухэтажной кровати, и себе — на диване.       Уэнсдей по‑прежнему сидела в кресле: неподвижная, серьёзная, задумчивая. В отсветах камина её силуэт казался высеченным из холодного мрамора: изящным и безупречным. От этой застывшей красоты мне становилось не по себе. Я силился представить, что и кто занимает сейчас её мысли.       Она вдруг поёрзала в кресле, то ли почувствовав на себе мой взгляд, то ли от холода, который не мог прогнать даже жадно пожирающий дрова камин.       Я подошёл чуть ближе, но продолжал сохранять дистанцию.       — Когда мы с отцом ходили в походы, в особо промозглые ночи он заваривал горячий, крепкий чай и добавлял чайную ложку бурбона.       — Мило.       — А потом он заливал в себя всю бутыль без остатка.       Стоило закончить, и я ощутил всю горечь и болезненность сказанного.       Она отвела взгляд и поджала губы — в этом жесте читалось и неодобрение, и какая‑то затаённая грусть.       — Ну, хоть немного согреемся. И меньше шансов, что простудимся. Посмотрю, что есть в заначке у Майлза, — сказал я, чтобы разорвать эту тишину, которая становилась слишком тяжёлой.       Я опустился на колени и залез под кровать, шаря рукой среди вороха старых вещей, коробок и забытых мелочей. Наконец, пальцы нащупали жёсткие углы старого кожаного чемодана. Я вытянул его наружу, щёлкнул замками, и первым, что бросилось в глаза, стало яркое горлышко бутылки, будто окунутое в расплавленный красный воск.       — О, Maker's Mark, — довольно усмехнулся я, — Неплохо! Прости, дружище, но нам это нужно больше, — пробормотал я и победно вскинул бутылку, показывая ей. Стекло слабо сверкнуло в тусклом свете, будто подмигнуло.       Она даже не взглянула на мою добычу. Лишь окинула меня самого взглядом с ног до головы. Холодный, оценивающий, её взгляд скользил по мне, как рентгеновский луч. И когда этот безмолвный осмотр завершился, она не стала озвучивать результат экспертизы, лишь ответила одним коротким кивком.       — Ты не захочешь знать, какое варево нам с братом давала в детстве мама после долгих зимних прогулок, — произнесла она легко и непринуждённо.       — О, не сомневайся, рецепт записывать не буду, — весело отозвался я.       — У всех, кроме Аддамсов, оно бы вызвало немедленный вызов токсиколога, а у нас подавалось с гордостью и в посуде с фамильным гербом.       — Какая жалость, что весь наш сервиз из костяного фарфора хранится в другом домике.       Она смерила меня взглядом, казалось бы, чуть потеплевшим, а я склонился над кухонным столом, щёлкнул зажигалкой, поджигая спиртовую горелку. Достал котелок для воды и две грубые кружки, поставив их рядом.       Я тихо усмехнулся себе под нос, осторожно радуясь, что удалось хоть немного развеять эту густую, давящую атмосферу.       Мне всегда было чертовски тяжело следовать правилам, втискиваться в эти нелепые, жёсткие рамки приличия, будто сшитые не по моим меркам. Они душили, царапали, заставляли чувствовать себя чужим в собственной коже.       С тех пор, как Уэнсдей появилась в лагере, я нарушил с десяток местных правил. А теперь, подливая бурбон в чай, я без тени сомнения и сожаления пополнил этот список ещё одним пунктом. В этот раз я не испытал ни капли вины. Только лёгкое, почти пьянящее удовлетворение от того, что ещё одна граница стёрта, ещё одна условность повержена.       Уэнсдей снова ворвалась в мою жизнь, не стучась, не спрашивая разрешения, не утруждая себя хоть какими‑то церемониями. Как буря, которая не предупреждает, а просто обрушивается, ломая привычные устои, руша покой, перекраивая реальность по своим мрачным лекалам.       Я вернулся к камину, осторожно передал ей кружку с горячим янтарным напитком в обмен на благодарный взгляд и сел в кресло напротив. Она успела туго переплести свои строгие косы и сейчас будто закрылась от меня их жесткими линиями и длинными прядями волос, обрамляющими лицо словно непроницаемой завесой. Но это не умаляло красоты её ледяного профиля: чёткий, угловатый, с резкой линией скул, упрямым изгибом бровей и чуть приподнятым подбородком, вечно готовым бросить вызов целому миру. Широкая горловина моей огромной кофты сползла и оголила мраморное точёное плечо. В её ведьмовских глазах отражалось пламя очага, из чёрного они стали цвета мокко. Мрачная, сложная, пугающе прекрасная — я успел забыть, какая же она завораживающе красивая, и сейчас не мог отвести взгляд. Её образ потускнел за эти месяцы, утратил свою яркость и резкость. Сейчас она позволяла мне любоваться собой, оставаясь неприступной и от этого ещё более притягательной. Но я лишь глубже вжался в кресло, стискивая пальцами подлокотник и гоня свои желания прочь.