В объятиях бури

      В комнате царила густая, почти осязаемая тьма, и лишь трепетный свет десятка свечей боролся с ней, выхватывая из мрака угловатые тени. Тайлер то дремал, то просыпался и сонно искал меня глазами, а найдя, сжимал покрепче и снова погружался в сладкую дрёму. Я же не могла сомкнуть глаз. Мысли кровожадно оплетали сознание: одни цеплялись за то, что уже случилось, другие — за то, что неизбежно случится с наступлением утра.       Я не искала покоя. Убаюкивающая тишина мне скучна — она похожа на застоявшуюся воду в старом колодце: неподвижная, затхлая, обманчиво спокойная. Пусть лучше мир будет пугающе мрачным и бушующим, но настоящим. Ведь только в такой темноте можно разглядеть истинный свет… или с холодной ясностью убедиться, что его не существует вовсе.       Говорят, мы не можем избежать страданий в этом мире, но мы можем выбрать того, кто нам их причинит. И в этом выборе есть своя извращённая честность: никаких иллюзий, никакой фальшивой надежды на тихое счастье.       Пусть боль будет острой, отчётливой. По ней хотя бы можно прочесть судьбу. Не как гладкий рисунок, а как хаотичную паутину, где каждая нить — это сделанный выбор, каждая петля — утраченная возможность, а каждый узел — ошибка, которую не распутать. А прятаться от боли — значит трусливо закрывать глаза перед лицом неизбежного.       И теперь, когда тишина стала невыносимо громкой, а мрак сгущался надо мной, я немо вопрошала: правильный ли я сделала выбор? Выбрала того, кто обещал мне вечный танец на лезвии ножа между надеждой и отчаянием. Того, в чьих глазах таится неукротимая стихия, готовая безжалостно накинуться в любой миг. Того, кто оставил между нами бездонную пропасть, над которой натянут тонкий канат доверия.       Был ли выбор у меня вообще? Или кто-то сделал этот выбор за нас обоих?       Вопросы давили, тяжёлые и упрямые, и в какой‑то момент слова перестали иметь значение.       В дрожащем свете свечей я ловила ритм его дыхания, вглядываясь в жёсткие очертания мышц и холодные созвездия родинок.       Пальцы сами потянулись к его шрамам: тонким, словно небрежные росчерки пера на коже лица, и глубоким, упрямым бороздам на груди. Он носил их гордо, как доказательство, что не рассыпался под ударами судьбы. Кончиками пальцев я касалась каждой линии, и каждый шрам отдавался гулким, болезненным эхом в груди. Мои губы прикасались к полосам на груди едва-едва, на выдохе, как будто я боялась спугнуть этот хрупкий момент — момент, когда мы оба перестали прятать свою настоящую, обнажённую суть. Сквозь сон он почти незаметно улыбнулся: лёгкий изгиб губ, почти неразличимый в полумраке. В нём не было ни покоя, ни безмятежности, читалось лишь тихое, измученное признание: «Я скучал». И эта скупая улыбка говорила больше, чем любые клятвы, любые пылкие слова.       Он притянул меня к себе так крепко, будто хотел спрятать внутри себя, защитить от всей тьмы, что ждала за стенами хижины. Его пальцы впивались в кожу почти до боли, словно он пытался убедиться, что я реальна, что это не сон и не наваждение.       Не размыкая тесных, почти удушающих объятий, он целовал меня так неистово, что у меня кружилась голова. А за стенами хижины снова взвыл ветер, и яростная стихия, казалось, смеялась над нашей попыткой найти укрытие. Но в эту ночь укрытие было не в стенах. Оно было в том, как упрямо мы держались друг за друга, будто только эта хватка могла удержать нас на краю бездны.