Цена мира

Слова русского царя врезались в тишину шатра, как хлыст. На мгновение Наполеон застыл — его пальцы, лежавшие на плечах императора, дрогнули, на мгновение став жестче, но он не отнял их. Напротив, корсиканец вдруг тихо, почти беззвучно засмеялся — горько, с надрывом, как смеётся уставший от богов Прометей. — Моя вина, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Значит, я виноват в том, что вы не спите, Александр? Что ваши некогда красивые нежно-голубые глаза стали похожи на два кусочка атлантического льда, в которых плещется боль? Что вы, мой белакцрый ангел, оказались на пороге ада, но сжимаете в руках не меч, а чайную чашку? — Он медленно, слишком медленно для полководца, опустил руки с плеч Александра и, обогнув кресло, присел на корточки перед ним. Бонапарт заглянул в глаза русского императора снизу вверх — поза, недостойная императора, но для Наполеона в эту секунду не было титулов. Был лишь голодный, почти умоляющий взгляд человека, который привык брать всё, но теперь готов просить, умолять, если это смягчит сердце того, кто стал для него всем... Как бы это ни было смешно, но Бонапарт понимал, что погиб в синеве этих холодных российских глаз, что был пленен улыбкой неземного существа, что не зашло к нему с небес самим богом, в которого Наполеон, честно говоря, особо не верил, но сейчас, глядя на уставшего убитого горем за свой народ, Наполеон не мог избавиться от ощущения, что перед ним сидел послание самого Христа, Александр нес на своих плечах боль своего народа, как нес и сын божий грехи людские, и Бонапарт не хотел, чтобы за чужие пригрешения Александр Павлович погиб мученической смертью. — Я отдам вам Польшу, — выдохнул он, и его голос, обычно звонкий, как труба победы, вдруг стал хриплым. — Я отдам вам Финляндию. Я отдам вам всё, что мы нарезали на континенте, если вы останетесь на один вечер. Не для переговоров, боже упаси. — Протягивая руки, корсиканец бережно с огромным благоговением берет ладошку российского царя, потягивая её к себе, мужчина запечатляет на тыльной стороне целомудренный поцелуй. — Вы будете молчать, я буду молчать. Просто… Посидим вместе. Дайте мне смотреть на вас, росийской ангел, дайте же рабу насладиться вашим светом. Позвольте мне почувствовать, что такое мир, а не перемирие. — Это шантаж, сир, — выдохнул Александр, чувствуя даже сквозь перчатку горячие дыхания завоевателя Европы, что опалял своим дыханием чужую руку, в голосе не было гнева. Была странная, тягучая усталость. Аластор был вымотан этой войной, болью, что он испытывал за свой народ, который он своими руками обрек на такие адские муки, с самого начала он знал, что война с Францией не пронесёт ничего хорошего, но, пойдя на поводу у австрийского короля, он повел свой народ на бойню против настоящего гения войны, Наполеона не зря называли демоном, в военной стратегии, тактике он был безупречен и беспощаден, у антифранцузской коалиции не было и шанса, жаль только, чтобы понять это, Александру пришлось лишится множества верных солдат. — Вы покупаете меня землями, как куртизанку на парижском балу? Наполеон поднял голову, и в его глазах — дымчатых, оправленных в вулканическое безумие — вспыхнуло нечто, от чего у Александра перехватило дыхание. Корсиканец не отпускал нежной ладошки своего ангела, напротив — забывшись, он прижался щекой к тыльной стороне ладони, словно маленький щенок, ищущий ласки хозяина. — Куртизанке я бы заплатил золотом, — выдохнул Бонапарт, и каждое слово билось о пальцы Александра горячим пульсом. — Вам я отдаю куски своей империи, что я завоевал своим потом и кровью моих солдат. Чувствуете разницу, мой ангел? Или мне стоит ползать перед вами на коленях, чтобы вы поняли серьёзность моих намерений? Белые перья за спиной Александра дрогнули, расправляясь на дюйм — инстинктивная защита. Но пальцы, сжатые в плену губ Наполеона, не дёрнулись. Император Всероссийский смотрел на макушку человека, перед которым трепетала Европа, и чувствовал, как где-то в грудной клетке трескается лёд. Снаружи раздался злой голос Аракчеева, спорящего с одним из маршалов французского монарха на повышенных тонах. Быстро перевёл взгляд в сторону выхода из шатра. Александр, привлечённый шумом, встревоженно встал, потеряв всякий интерес к общению с Наполеоном. Русский царь, ведомый беспокойством, рванулся к выходу, но пальцы Наполеона сомкнулись на его запястье с хваткой, которой позавидовал бы удав. Не грубо — отчаянно, словно утопающий хватается за обломок мачты в штормящем море крови и пороха. — Пустите, сир, — голос русского императора зазвенел сталью, но крылья за спиной предали его — белые перья взъерошились, как у вспугнутого лебедя. — Ваш Аракчеев никуда не денется, — голос корсиканца стал низким, вязким, как мёд с примесью мышьяка. — Мои маршалы умеют вести себя, уверяю, они просто мило беседуют. Александр устало вздохнул: — Вы наглец, сир. — Я тот, кто не спит уже сутки, думая о ваших глазах, — Бонапарт медленно встал, он шагнул ближе, и теперь их разделяло лишь пару сантиметров. — Я тот, кто готов сжечь Вену до основания, если вы улыбнётесь мне. Я тот, кто… Снаружи грохнуло — Аракчеев, судя по звуку и злобному голосу русского военного министра, отвесил кому-то хорошенькую оплеуху. Александр дёрнулся, но Наполеон вдруг резко дёрнул его на себя, и русский император врезался грудью в грудь корсиканца, вдохнув запах пороха, лаванды и чего-то дикого, звериного. — Один час, — прошептал Наполеон в губы Александра, почти касаясь их. — Один час без войны, без политики, без Аракчеева. А потом я подпишу любой мир, который вы продиктуете своими прекрасными губами. Даже если вы потребуете Париж... Крылья за спиной Александра дёрнулись от столь резкого сближения, он чувствовал, как рука корсиканца скользнула к талии, протягивая плотнее к себе, опешив, Алекс застыл, как статуя в руках самого дьявола войны, но звук явной начинающей бойни отрезвил разум русского царя, быстро оттолкнул от себя Наполеона, Александр, не оборачиваясь, быстро выбежал из шатра, застыв ужаснейшею картину: около него, воляясь, на земле лежал маршал Наполеона, а на нём сверху с раскроеной бровью сидел Алексей Андреевич, что с ненавистью в глазах морал белые перчатки, набиваю морду французу. — Что здесь происходит?! — не выдержав напряжение, Александр бросается к ним, хватая своего военного министра, оттаскивая его без труда от немного избитого маршала. Судя по всему, русский царь успел вовремя, министр, услышав голос своего императора, не стал сопротивляться и позволил себя оттащить, опуская глаза, не смея смотреть в голубые глаза своего монарха. Воздух вокруг шатра казался наэлектризованным, тяжелым от предчувствия новой, еще более кровавой бойни. Александр тяжело дышал, его пальцы, еще хранившие тепло губ Наполеона, сжимали мундир Аракчеева с такой силой, что ткань жалобно трещала. — Что здесь творится? — из шатра вышел Наполеон, в его голосе чувствовалась злость на тех, кто заставили его ангела упорхнуть, казалось, он был готов убить любого. Маршал, которого поколачил, Аракчеев встал, отряхивая мундир, злобно метая молнии в своего обидчика, около шатра Наполеона стали собираться французские офицеры и другие маршалы. — Что здесь произошло? — взглянув на своего военного министра, спросил царь. — Ваше величество, — Аракчеев нервно сжимал кулаки от ярости, пытаясь подобрать слова. — Алексей Андреевич... — переходя на русский, Алекс с тревогой коснулся кровоточащей брови своего дорогого министра, капелька крови впиталась тут же в перчатку, не мешкая, он достал носовой платок, тут же касаясь им брови, вытирая бережно кровь. — Что стряслось? Почему вы напали на маршала Наполеона? Аракчеев робко поднял глаза на бледное испуганное лицо Александра, чувствуя его заботу и волнение. — Я случайно застал... Как этот человек назвал вас, Александр Павлович, падшей женщиной... — тихо переходя на родной им обоим язык. — Похоже, он не знал, что я знаю французский, ну и... Я пошёл защищать вашу поруганную честь. Выслушав своего военного министра Александр молчал, усталость, бессонные ночи, страх, кошмары, что преследовали его еще до военных действий, смерть любимого отца — все это резко смешалось в монархе, не думая ни секунды, Александр Павлович резко, без лишних слов, со всей силы бьет ногой в голову этого маршала, от чего бедняга падает, ломая нос. — Ну чего же вы погруснели? — переходя на превосходный французский, Александр обернулся, поднимая холодные, как российская зима, глаза. — Неужели поцелуй русской шлюхи пришелся не по душе? Могу и иначе поцеловать вас...