Между "ненавижу" и "спасибо"

Будильник взорвался в тишине ровно в 7:15 — Антон дёрнулся, будто его ударило током, и шарахнул ладонью по телефону, пытаясь вырубить этот противный писк. Получилось только с третьего раза. В комнате было душно, пахло пылью и чем-то кислым — будто сама квартира знала, что утро не задалось ещё до того, как началось. Он сел на кровати, свесил ноги, пару секунд посидел, собираясь с силами. Потом резко встал, будто если делать всё быстро, то можно убежать от самого себя. На кухне уже гремела посуда. Мама стояла у раковины, спина прямая, напряжённая, будто натянутая струна. — Долго ты там будешь копаться? — не оборачиваясь, бросила она. — Опять опоздаешь, опять будут звонить из школы. Мне только этого не хватало. Антон молча потянулся к хлебнице, но мама хлопнула дверцей прямо перед его носом. — Нечего есть перед школой. Только отвлекаться будешь. Лучше бы вместо того, чтобы валяться, уроки делал. Или ты вообще не собираешься поступать? Он сжал зубы, не отвечая. Спорить было бесполезно: любое слово сейчас обернётся новой волной упрёков. Он схватил рюкзак, проверил тетради на автомате, будто робот, который повторяет заученные движения. — И смотри, чтобы сегодня никаких замечаний, — уже в спину бросила мама. — Я и так из-за тебя только нервы трачу. Дверь за ним захлопнулась чуть громче, чем нужно. Антон постоял секунду на лестничной клетке, глубоко вдохнул холодный воздух подъезда и пошёл вниз, перепрыгивая через ступеньки, будто так можно было обогнать это утро, этот дом, эти слова, которые прилипали к нему, как липкая лента. На улице было серо и мокро, асфальт блестел, как тёмное стекло. Ветер швырнул в лицо горсть дождя, и Антон натянул капюшон до самых глаз. Он почти бежал, лавируя между прохожими, и когда вбежал в школьный двор, сердце колотилось где-то в горле. Ввалился в класс за секунду до звонка, будто специально тянул до последнего. В коридоре было шумно, а ему хотелось тишины, хоть на пять минут. Но тишина кончилась, как только он поднял глаза на учителя. Арсений Сергеевич стоял у доски и что-то писал ровным, почти каллиграфическим почерком. Высокий, собранный, спокойный — и от этого спокойствия Антону становилось только злее. Как будто весь мир такой правильный, а у него дома всё разваливается. — Шастун, опять на грани опоздания, — голос у Арсения был негромкий, но его слышали все. — Садись. И достань тетрадь. Сегодня пишем самостоятельную. Антон скрипнул стулом. Самостоятельная. Отлично. Как раз когда он вообще не открывал учебник на выходных, потому что дома было не до того.