Обнимая пустоту

В 15:00 Антон стоял перед шкафом и понимал, что не может выбрать одежду. Не потому, что нечего надеть – вещей хватало. Просто каждое движение отдавалось тупой болью в запястьях, а мысли разбегались, как тараканы при включённом свете. Он трижды переложил одну и ту же толстовку с полки на кровать и обратно, прежде чем заставил себя сосредоточиться. Широкие джинсы. Толстовка с длинными рукавами. Никаких закатанных манжет, никаких неосторожных движений, которые могли бы случайно обнажить запястья. Всё как обычно. Как будто ничего не случилось и вчерашнего дня не существовало вовсе. Перед выходом он долго стоял в ванной. Тональник ложился плотным слоем, скрывая то, что скрывать становилось всё труднее. Царапин прибавилось. Они стали глубже, заметнее, и кожа вокруг них покраснела и воспалилась, а ткань толстовки тёрлась при каждом движении, напоминая о себе. Антон замазывал их старательно, слой за слоем, пока запястья не стали выглядеть почти нормально. С близкого расстояния всё равно можно было заметить, что под тональником прячется что-то ещё. Но он надеялся, что никто не будет приглядываться. Дорога до павильона, где сегодня снимали «Истории», показалась бесконечной. В такси его слегка подташнивало, не то от голода, не то от страха. Страха перед тем, что ждало за этими дверями. Глаза парней. Недовольный Стас. Вопросы, на которые у него не было правдивых ответов, только ложь, слепленная на скорую руку. Он вошёл в здание, миновал охрану, поднялся по лестнице. Перед дверью в гримёрку остановился на секунду, прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Выдох. Ещё один. И толкнул дверь. В гримёрке были Арсений и Дима. Позов сидел на диване, закинув ногу на ногу, и листал что-то в телефоне. Арсений стоял у зеркала и поправлял воротник рубашки – пальцы двигались медленно, сосредоточенно. Услышав звук открывающейся двери, оба повернули головы одновременно. — О, — сказал Дима и отложил телефон. — Явился. Голос прозвучал ровно, без явного упрёка, но Антон всё равно почувствовал, как внутри всё сжалось. Он закрыл за собой дверь и остановился, не зная, куда деть руки. Засунул их в карманы джинсов и тут же вынул обратно. — Привет, — сказал он. Голос получился тихим, хрипловатым, как будто он не разговаривал несколько дней. — Привет, — ответил Арсений. Он повернулся от зеркала полностью и теперь смотрел на Антона прямо. Не сверлил взглядом, не давил, а просто смотрел. Но от этого взгляда почему-то становилось только тяжелее. — Ты как? Мы волновались. — Я знаю. Простите. Правда, простите. — Что случилось? — спросил Дима и поднялся с дивана. Он подошёл ближе, встал рядом с Арсением, и теперь они смотрели на Антона вдвоём. Как комиссия по приёму экзаменов. Как два человека, которые провели бессонную ночь, думая о нём, и теперь хотели услышать хоть что-то, что имело бы смысл. Антон набрал в лёгкие побольше воздуха. Ложь была готова заранее. Он прокрутил её в голове раз десять, пока ехал в такси. — Я заболел, — сказал он и попытался изобразить нечто среднее между смущением и раскаянием. — Серьёзно. Температура поднялась резко, меня вырубило. Телефон разрядился, я даже не заметил. Проснулся только вечером, когда уже всё закончилось. Идиотская ситуация. Дима скрестил руки на груди и склонил голову набок: — Температура? — Да. — Большая? — Под сорок. — Врача вызывал? — Нет. Я просто... выпил таблетки и спал. Всё прошло. Арсений молчал. Он не переспрашивал и не уточнял, а просто смотрел на Антона, и в его глазах читалось что-то такое, от чего ложь начинала трещать по швам. Но он ничего не сказал. Ни одного вопроса. Только кивнул незаметно. — Главное, что сейчас в порядке, — произнёс он наконец. — Да, — выдохнул Антон. — Сейчас нормально. — Ну, бывает, — подвёл итог Дима и хлопнул Антона по плечу. — В следующий раз хоть сообщение кинь, прежде чем отрубаться. А то мы тут чуть с ума не сошли. — Я знаю. Простите. Правда. Они поверили. Оба поверили, ну, или сделали вид, что поверили. Антон почувствовал, как с плеч свалился один слой тяжести, но на его место тут же лёг другой. Стыд. Он врал им, а они волновались. Он лежал на полу в луже собственной крови, а они отменяли съёмку. И теперь они говорят «главное, что живой», а он стоит и кивает, как ни в чём не бывало. В этот момент дверь гримёрки снова открылась, и на пороге возник Матвиенко. Растрёпанный, запыхавшийся, с неизменным кофе в одной руке и телефоном в другой. — Всем привет, — бросил он с порога, а потом его взгляд упал на Антона. — Шаст! Ну ты даёшь, конечно. И он сделал то, чего не сделали ни Дима, ни Арсений. Просто подошёл и обнял. По-дружески, крепко, хлопнув ладонью по спине. Без лишних слов, допроса и «где ты был и почему молчал». — Я чуть не поседел, — пробормотал Серёжа куда-то Антону в плечо. — Ты в курсе, что Стас нас чуть не сожрал? — Догадываюсь, — ответил Антон, чувствуя, как горло перехватывает. — Ладно, проехали. Главное, ты здесь. Серёжа отстранился и пошёл к своему креслу. Арсений и Дима переглянулись. В этом коротком взгляде промелькнуло что-то похожее на смущение – действительно, можно же было сначала обнять человека, а потом уже устраивать ему допрос с пристрастием. Но они не обняли. И теперь стояли с таким видом, будто Серёжа только что преподал им урок, который они не просили. — Ну, — нарушил тишину Дима, — теперь все в сборе. Кроме Стаса. — Стас будет с минуты на минуту, — сказал Серёжа, усаживаясь в кресло. — Я его в коридоре видел. Он был зол. Ты готов? Последний вопрос был адресован Антону. Тот хотел ответить «да», но не успел. Дверь открылась в третий раз – и на этот раз в гримёрку вошёл Шеминов. Без стука. Без приветствия. В одной руке телефон, в другой толстая папка с документами. Он прошёл к столу, с грохотом швырнул папку на столешницу и только после этого поднял глаза на Антона. — А, Шастун, — произнёс он тоном, который не сулил ничего хорошего. — Здравствуй. — Привет, Стас, — ответил Антон, внутренне сжимаясь. — Рассказывай. Это было сказано так, что любой дипломатический манёвр терял смысл. Никаких «ты как», никаких «мы волновались». Сразу к делу. Антон повторил свою легенду – температура, отключка, разряженный телефон, – стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно. Стас слушал молча. Не перебивал. Но взгляд его был тяжёлым, оценивающим, как у следователя, который уже знает правду и просто ждёт, когда подозреваемый сам начнёт путаться в показаниях. — Температура, значит, — сказал он, когда Антон закончил. — Под сорок. — Да. — А ты у нас, получается, воскрес из мёртвых. Без врача, больничного. Просто поспал и встал? — Ну... — Ладно, — оборвал его Стас и взял папку со стола. — Время поджимает. Мотор через двадцать минут, а у нас ещё грим, свет, звук. Раз ты здесь, значит, работаем. Но, Шастун, — он сделал паузу и посмотрел на Антона в упор, — если такое повторится, я приеду к тебе домой лично и достану чтобы там не было. — Я понял. — Вот и отлично. Стас вышел так же стремительно, как появился. В гримёрке повисла тишина, но уже не напряжённая, а скорее разряженная, как после грозы. Серёжа шумно выдохнул. Дима покачал головой и пробормотал что-то про «цирк». Арсений ничего не сказал, просто взял со стола гарнитуру и начал крепить её на щёку. — Ладно, пацаны, — подал голос Сергей. — Нас ждут великие дела. Шаст, ты как, в норме? — В норме, — ответил Антон и даже сумел улыбнуться. — Тогда погнали. И они погнали. К свету, зрителям, которые ждали и ничего не знали. К очередной съёмке, которая должна была выглядеть так, будто ничего не случилось. Антон надел гарнитуру, поправил рукава толстовки, проверяя, надёжно ли они скрывают запястья, и шагнул в свет софитов. На лице – улыбка. В груди – страх. Но это уже стало привычкой.

***

После первого мотора гримёрка наполнилась привычным рабочим шумом, никакой тревоги, только усталость пополам с облегчением. Первый блин не вышел комом. Шутки залетали, зрители смеялись, Стас ни разу не поморщился, а это уже считалось победой. — Перерыв, — объявил Стас, заглянув в дверь. — Второй мотор в восемнадцать ноль-ноль. Потом третий в двадцать один. Успеете отдохнуть. — Успеем, не успеем, — философски заметил Серёжа, стягивая с лица гарнитуру. — Главное — поесть успеем. — Ты всегда про еду, — хмыкнул Дима. — А ты всегда про футбол. Но я же молчу. За окнами всё так же шёл дождь. Он барабанил по стеклу монотонно, без злости, и от этого звука в гримёрке становилось уютно. Октябрь, кажется, решил напомнить, что осень – это не только холод, но и возможность завернуться в плед, выпить горячего чаю и забыть о внешнем мире. Дима сидел на диване, закинув ноги на низкий столик, и улыбался в телефон. Там, в мессенджере, Савина присылала голосовые сообщения – одно за другим, с детской вовлечённостью. Он слушал их, поднеся динамик к уху, и глаза у него теплели. — Что кто пишут? — поинтересовался Серёжа, устраиваясь рядом. — Не пишут. Говорят. Савина рассказывает, как они с Тео лепили печенье. — О, печенье. Я бы съел наверное печенье. — Ты бы всё съел. — Не всё. Только вкусное. Ты меня с собой ещё не брал на ужин, так что я делаю выводы. Дима оторвался от телефона и покосился на Серёжу с усмешкой, чуть ленивой, почти нежной. — А ты напрашиваешься? — Ну ты не приглашаешь. — Может, я пока присматриваюсь. Они обменялись короткими взглядами, и в воздухе мелькнуло что-то лёгкое, почти невесомое. Не разговор даже, так, штрих. Серёжа усмехнулся, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Дима вернулся к переписке, но уголки губ ещё какое-то время оставались приподнятыми. В противоположном углу гримёрки Антон сидел в кресле, залипая в телефон. Экран освещал его лицо холодным светом – он листал ленту новостей, не вчитываясь, не запоминая. Просто перебирал пальцами, чтобы занять руки, не и не трогать запястья, спрятанные под длинными рукавами толстовки. Ткань была мягкой, не раздражала кожу, и он то и дело машинально поправлял манжеты, проверяя, на месте ли они. Арсений стоял спиной ко всем и переодевался. Снял рубашку, в которой был на первом моторе, – та успела помяться и пропитаться запахом софитов, – и натянул свежую футболку, тёмно-серую, без принтов. Движения были скупыми, точными, без суеты. Он провёл ладонью по волосам, убирая упавшие на лицо пряди, и повернулся. Антон поднял глаза от телефона ровно в этот момент. Арс поймал его взгляд на секунду, не дольше. Ничего особенного. Просто два человека посмотрели друг на друга в тихой комнате, пока за окном шёл дождь. — Слушайте, — Антон вдруг выпрямился в кресле. — Давайте кружок запишем для телеграм-канала? А то мы давно ничего не выкладывали. — Можно, — кивнул Дима и убрал телефон в карман. — Давно пора. — Я за, — подал голос Серёжа, не открывая глаз. Арсений подошёл ближе и встал рядом с креслом Антона, засунув руки в передние карманы джинсов. — О чём снимать будем? — Да просто. Как обычно. Что-нибудь смешное. — Смешное — это ко мне, — Серёжа наконец открыл глаза и сел ровно. — Давайте. Готовьте камеру. Антон включил фронталку на телефоне, вытянул руку и прикинул ракурс. В кадр должны были поместиться все четверо. Арсений чуть сместился влево, заходя Антону за плечо. Их плечи почти соприкоснулись. Антон почувствовал тепло, исходящее от него – едва уловимое, но отчётливое, – и на какую-то долю секунды забыл, что нужно говорить. — Ну? — поторопил Серёжа, уже появившийся в кадре с другой стороны. — Я долго не улыбаюсь просто так. Мышцы затекают. — Терпи, — бросил Дима, вставая позади. — Поз, ты не в кадре. Антон рассмеялся негромко, но искренне и нажал запись. Кружок получился живым и чуть сумбурным, как всегда. Серёжа сказал какую-то глупость, Дима её добил, Арсений добавил иронии, а Антон просто смеялся, не играя, не наигрывая, всё по-настоящему. Когда запись закончилась, он нажал «отправить» и отложил телефон. — Нормально, — оценил Дима и потянулся. — Ладно, я жрать. Серёж, ты со мной? — А ты приглашаешь? — Приглашаю конечно. — Тогда да. Они вышли из гримёрки, продолжая перебрасываться ленивыми фразами. Дверь мягко закрылась. Антон снова взял телефон и уставился в экран, хотя там не было ничего интересного. Просто повод не поднимать глаза. Арсений стоял у зеркала и завязывал шнурок на кроссовке, который развязался во время съёмки кружка. — У тебя правда всё хорошо? — спросил он, не оборачиваясь. Вопрос прозвучал негромко, почти буднично. Антон замер. Палец завис над экраном. — Я же сказал. Температура просто была. — Я помню, что ты сказал. Арсений выпрямился и повернулся. Он не буравил взглядом, не давил, а просто смотрел, и от этого спокойного, ровного внимания становилось труднее врать. — Арс, я в порядке, — Антон постарался, чтобы голос звучал легко. Получилось почти убедительно. — Правда. Спасибо. Арсений кивнул. — Хорошо. Он сказал это без пафоса, без многозначительных пауз. И вышел из гримёрки. Антон остался один. Он сидел в кресле, сжимая в руке телефон, и смотрел на дверь, за которой только что скрылся Арсений. За окном по-прежнему шёл дождь. Где-то на столе тихо жужжала чья-то забытая гарнитура. В коридоре слышались шаги администратора. Он выдохнул, поправил манжеты толстовки и поднялся. До второго мотора оставался час. Надо было собраться. Надо было просто жить дальше – кадр за кадром, мотор за мотором, день за днём.

***

Второй мотор начался ровно в восемнадцать ноль-ноль. В «Историях» не было привычного каркаса импровизации, где зритель подкидывает слово, а ты от него отталкиваешься. Здесь зритель рассказывал целую жизнь, свою, настоящую, иногда смешную, иногда страшную, а ты должен был взять эту жизнь и превратить её в сцену. В шутку. В драму. Во что угодно, лишь бы дыхание зала осталось с тобой. Четыре двери стояли в ряд, как четыре портала в неизвестность. Четыре стула возле белого пола. Свет приглушённый, тёплый, обволакивающий. Зрители затихали, предвкушая. Девушка из третьего ряда оказалась обладательницей истории, от которой зал то ахал, то взрывался хохотом. Чего там только не было: случайная встреча в аэропорту, перепутанный багаж, полиция, собака-поводырь, и финальное объяснение в любви на фоне табло с задержанными рейсами. Полный абсурд. Идеальный материал. Парни переглянулись. Без слов распределили роли, так, как умели только они: глазами, кивками, мимолётными ухмылками. И началось. Дима вышел первым, вживаясь в образ уставшего сотрудника аэропорта с таким лицом, будто он работал там всю жизнь и ненавидел каждого пассажира лично. Зал лёг уже на первой реплике. Серёжа появился из второй двери, тот самый пассажир с перепутанным чемоданом, суетливый, эмоциональный, с трагическим выражением лица. Он метался между дверями и путался в собственных конечностях. После вышел Антон. Его персонаж был странным, с собакой, которая существовала только в его воображении, но верил он в неё с такой искренностью, что зал начал верить тоже. Он двигался по сцене легко, свободно, забыв на эти минуты обо всём, что осталось за кулисами. Никаких царапин и страха. Только свет, смех и игра. Как только Арсений появился – всё сразу стало чуть острее, чуть тоньше. Его персонаж был единственным адекватным человеком в этом хаосе, но именно это и делало его самым смешным. Он смотрел на происходящее с таким каменным лицом и такой вселенской усталостью, что зал начинал смеяться ещё до того, как он открывал рот. В какой-то момент сюжет закрутился так лихо, что парни сами перестали понимать, кто кому кем приходится. Дима и Сергей выясняли отношения, перетягивая воображаемый чемодан туда-сюда и попутно импровизируя диалог, от которого у зрителей текли слёзы. Антон пытался вклиниться в их перепалку со своей невидимой собакой, но его раз за разом оттесняли. Арсений стоял в стороне, сложив руки на груди, и комментировал происходящее. Сцена требовала разрядки. Арсений сделал резкий шаг назад, Антон вперёд, и они столкнулись. Кто первый потерял равновесие – неважно. Секунда и оба рухнули на пол, запутавшись в собственных ногах, в воображаемом поводке, в чужих репликах и общем хаосе. Зал взорвался. Визг, хохот, аплодисменты – всё смешалось в один оглушительный шквал. Дима застыл над поверженными коллегами с видом человека, который давно подозревал, что всё закончится именно так. Антон лежал на спине и хохотал. Не в образе, не по сценарию, а просто смеялся. Арсений, оказавшийся рядом, приподнялся на локте и посмотрел на него сверху вниз. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое, возможно, удивление, возможно, что-то теплее, но уже через секунду он тоже усмехнулся, качнул головой и подал Антону руку. Тот принял её. Ладонь легла в ладонь, тёплая, крепкая, надёжная. Арсений помог ему подняться, и оба, всё ещё улыбаясь, разошлись по своим углам сцены. Зал продолжал аплодировать. Серёжа раскланивался, прижимая руку к груди. Антон поправил рукава толстовки, проверяя, на месте ли они, и переглянулся с Арсением. Тот стоял в нескольких метров и смотрел на него. — Вот это номер, — выдохнул Дима, когда они наконец вышли из кадра и вернулись за кулисы. — Я думал, вы там концы отдадите, — добавил Серёжа, вытирая лоб рукавом. — Особенно когда вы вдвоём грохнулись. Это было эпично. — Это не планировалось, — ответил Арсений, но голос его звучал легче, чем час назад. — Само вышло. — Ну да, ну да, — Серёжа покосился на него с хитрой усмешкой и ничего больше не добавил. За окнами студии уже стемнело. Дождь всё ещё идёт и создаёт уют. В гримёрке было тепло, пахло кофе и чем-то сладким, кажется, Серёжа всё-таки добыл печенье. До третьего мотора оставалось два часа. Два часа тишины, отдыха и редких слов, которые уже не требовали усилий. Потому что самое трудное – этот день, мотор, этот момент, когда они лежали на полу и зал визжал от восторга, – всё осталось позади. Антон сидел в кресле и смотрел на свои руки. Рукава толстовки были на месте. Запястья скрыты. Всё хорошо. Арсений сидел напротив и молчал. И это молчание было удивительно комфортным. Как будто после всего слова стали не нужны.

***

Третий мотор стартовал в двадцать один ноль-ноль, когда за окнами студии уже сгустилась полноценная октябрьская ночь. Зал к этому часу стал другим – более камерным, более тёплым. Свет стал мягче. Усталость, накопившаяся за день, странным образом играла на руку: парни импровизировали без надрыва, без гонки, позволяя себе роскошь неспешного темпа. Последняя история, рассказанная кем-то с пятого ряда, получилась трогательной и нелепой одновременно. Про кота, который сбежал в чужую квартиру и прожил там неделю, пока соседи думали, что это призрак, не находя источник звука. Сергей изображал кота с такой самоотдачей, что Дима, глядя на него, забыл, что хотел сказать – редчайший случай. Антон подыгрывал, растянувшись на сцене и изображая несчастного хозяина, который искал питомца по всем этажам. Финал смазали, но так, как смазывают только очень хорошие номера: общим поклоном, улыбками, искренним «спасибо» в зал. И зал ответил тем же. Аплодисменты, крики, свист, это всё смешалось в один тёплый гул, который ещё долго не стихал. Когда парни ушли за кулисы, Серёжа первым делом стащил с себя микрофон и шумно выдохнул. Они шли по коридору к гримёрке медленно, растягивая последние метры этого бесконечного дня. Гарнитуры сняли. Грим уже не спасал – у каждого под глазами залегли тени, которые не брал ни один консилер. В гримёрке было тихо. Кто-то включил чайник. Кто-то рухнул в кресло. Антон стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на улицу. Там, внизу, горели фонари, мокрый асфальт отражал жёлтый свет, и дождь всё ещё моросил, но как-то по-другому. И вдруг Антон замер. — О, — сказал он негромко и отпрянул от окна. — Ребят. — Что? — Серёжа поднял голову от телефона. — Снег пошёл. Первым к окну подошёл Арсений. Встал рядом, касаясь плечом, и посмотрел на улицу. Там, в жёлтом конусе фонарного света, медленно кружились белые хлопья. Первый снег в этом октябре – робкий, мокрый, ещё не зимний, но уже самый настоящий. Он падал и таял на асфальте, на крышах машин, на голых ветках деревьев, и казалось, что весь город замер, глядя на это чудо. — Ничего себе, — выдохнул Дима, тоже подходя к окну. — В октябре… что-то как-то рано. — В Москве всегда не по календарю, — отозвался Серёжа, привставая с дивана. Они вчетвером стояли у окна и смотрели, как первые снежинки опускаются на город. Не говорили ничего. Просто смотрели. Дверь открылась, и в гримёрку заглянул Стас. Он был всё с той же папкой, всё с тем же телефоном в руке, но лицо его теперь выглядело иначе. Напряжение, которое держало его с самого утра, куда-то ушло. Он обвёл взглядом парней, задержался на Антоне, но не с упрёком, а скорее с облегчением. — Ну что, — сказал он, откладывая папку на стол. — Сегодня отработали. — Хорошо отработали? — уточнил Серёжа с надеждой. — Отлично просто. И это «отлично» прозвучало так, что даже Матвиенко не нашёлся с шуткой. Стас редко хвалил, но когда хвалил – это значило больше, чем любые аплодисменты. — Шаст, — добавил он, переводя взгляд на Антона, — сегодня без происшествий. — Я старался. — Вижу. Продолжай в том же духе. И он ушёл. Просто вышел, прикрыв за собой дверь, а в гримёрке осталась лёгкость, которая приходит только после хорошо сделанной работы. Антон всё ещё стоял у окна. Арсений не отошёл от него, так и остался рядом, засунув руки в карманы и смотрел на снег. Их отражения в тёмном стекле накладывались друг на друга, и если приглядеться, можно было заметить, что плечи соприкасаются. Сергей за их спинами потянулся и громко зевнул: — Ладно, пацаны. Я домой. Но они все засобирались. Куртки, шарфы, проверка телефонов. Привычный ритуал, который за годы стал автоматическим. В коридоре уже Дима и Серёжа. Впереди была ночь, дорога домой и долгожданный отдых. А за окнами студии падал снег. Кажется, всё начинало налаживаться. По крайней мере, в это хотелось верить.