Полярное притяжение

      В салоне первого класса царила приглушённая тишина, наполненная ровным гулом двигателей, мягким шелестом страниц журнала, неспешно перелистываемого кем-то из пассажиров, и размеренными, вкрадчивыми голосами стюардесс, которые плавно скользили между рядами, словно тени. Всё здесь было создано для комфорта и безмятежности: широкие, удобные кресла с подлокотниками, мягкий, едва ощутимый свет, глубокие оттенки интерьера, которые будто поглощали суету и оставляли только покой. Чонгук глубоко вдохнул, впитывая атмосферу, и откинулся назад, вытягивая ноги. Его тело, привыкшее к постоянному напряжению, поначалу неохотно расслаблялось, но вскоре он почувствовал, как постепенно отпускает усталость. Здесь, на высоте в несколько тысяч метров, где ничего и никто не мог достать его, он впервые за долгое время ощущал тишину не как давящую пустоту, а как желанное облегчение.       За окном простиралась бескрайняя темнота, расчерченная редкими огнями далёких городов, но он не смотрел туда — вместо этого его взгляд лениво скользнул в сторону, к соседнему креслу, где расположился Чимин. Тот, едва заняв своё место, сразу надел маску для сна, чуть склонил голову к плечу и закинул ногу на ногу, будто этот полёт был для него не более чем формальность. Он спал безмятежно, ни разу не пошевелившись, дышал ровно и спокойно, словно мог отключаться по нажатию кнопки. Чонгук хмыкнул, наблюдая за ним. Интересно, в этом была природная способность или многолетняя практика? Умение моментально впадать в сон, полностью отгораживаясь от мира, казалось ему чем-то сверхъестественным. Он бы многое отдал, чтобы иметь такой же дар.       Глоток холодной воды приятно охладил горло, но не принёс облегчения мыслям, которые роились в голове. Они летели в Фэрбанкс — город на Аляске, где им предстояло пересесть на рейс до Джуно. Двенадцать часов в воздухе. Достаточно, чтобы выспаться, но недостаточно, чтобы свыкнуться с мыслью о том, что его ждёт.       Дом. Родители. Бабушка Хенни. Объяснение того, что, чёрт возьми, происходит в его жизни.       Он накрыл глаза ладонью, словно пытаясь заглушить поток мыслей, но в полной темноте внутреннего зрения только ярче вспыхнули воспоминания. Детство в маленьком городке, пропитанном запахом свежего снега и сосновых лесов. Семейные ужины на веранде, смех, тепло, ощущение чего-то родного. А теперь он летел туда не как просто Чон Чонгук, а как… будущий муж Пак Чимина.       Проклятье.       Он вздохнул и натянул на голову капюшон, как будто эта тонкая ткань могла защитить его от навязчивых размышлений. В конце концов, сейчас он находился между небом и землёй, в месте, где время словно замирало, и ему не нужно было принимать никаких решений. Чонгук глубоко вдохнул, позволил себе утонуть в тишине, в мягкости кресла, в приглушённом ритме самолёта. А спустя несколько минут его дыхание стало ровным, а веки опустились. И пока самолёт продолжал путь к северу, он впервые за долгое время позволил себе заснуть.       Время в полёте текло иначе. Оно то растягивалось, словно вязкий мёд, то пролетало незаметно, оставляя после себя лишь смутные ощущения дремоты и приглушённых звуков вокруг. Чонгук редко спал в самолётах. Обычно его мучила тревожность, не давая расслабиться даже в самых комфортных условиях, но сейчас, удивительно, он всё же провалился в какое-то полусознательное состояние, где реальность плавно перетекала в сон.       Иногда он просыпался от собственного движения — слегка дёргал ногой или менял положение рук, чувствуя, как мышцы протестующе ноют после неудобной позы. Тогда он открывал глаза, вглядываясь в тёмное окно, за которым раскинулись бездонные небеса, перечёркнутые светящимися линиями далёких городов. Там, внизу, люди жили своей жизнью, не зная и не догадываясь, что высоко над их головами в серебристой оболочке самолёта кто-то бежит от реальности, кто-то, наоборот, к ней приближается, а кто-то, как он, просто пытается разобраться в том, что происходит. Он перевёл взгляд на Чимина. Тот всё ещё спал — так же безмятежно, ровно, будто это был его естественный режим. Чонгук невольно задумался: когда он вообще видел его уставшим? Раздражённым, взбешённым, колким — да. Скучающим, отстранённым, вальяжным — тоже. Но усталым? Таким, чтобы тёмные круги под глазами, чтобы с трудом сфокусированный взгляд? Кажется, никогда. Чимин всегда выглядел идеально. Всегда держал себя так, будто знал все ответы и мог контролировать любую ситуацию. Но ведь так не бывает, верно? Никто не может быть совершенным. Даже Пак Чимин.       Мысль эта была глупой и, возможно, бессмысленной, но Чонгук продолжал вглядываться в лицо своего «жениха», отмечая расслабленные черты, чуть приоткрытые губы, тень ресниц на скулах. Он даже во сне умудрялся выглядеть так, будто всё идёт по его плану. Чонгук откинул голову назад и вздохнул.       Сколько ещё часов? Он взглянул на экран перед собой. Семь. Ему бы хотелось просто закрыть глаза, заснуть и проснуться уже на месте, но так не работало. Внутреннее напряжение всё равно не отпускало. Мысли продолжали крутиться по замкнутому кругу.       Как отреагирует отец? Как отреагирует бабушка? Как мать примет его внезапное замужество?       Всё, что ему хотелось, — чтобы его не расстреливали вопросами. Хоть раз в жизни. Но он прекрасно знал свою семью. Если мама ещё могла попытаться делать вид, что ничего не случилось, то Хенни не упустит ни единой детали. Она будет смотреть на него прищуренными глазами, с тем самым понимающим выражением, от которого хочется выдать всю правду.       Чонгук закрыл лицо ладонями, заставляя себя не думать об этом прямо сейчас. Он снова глянул на Чимина и неожиданно поймал себя на мысли, что рядом с ним он чувствует себя… не так одиноко.       Странно. Очень странно. Он закрыл глаза, решив, что нужно отдохнуть, пока есть возможность. Впереди их ждало слишком много всего, и сил понадобилось бы ещё больше.       Полет подходил к концу, и, когда самолёт начал снижаться, лёгкая турбулентность прошлась по салону, мягко потряхивая кресла и вызывая негромкое шуршание в карманах для журналов. Чонгук медленно открыл глаза, чувствуя, как тело отзывается лёгкой ломотой после долгого сидения. Он моргнул, потянулся, почувствовал, как натянулась и разогрелась кожа на спине. Вокруг уже начиналось движение: пассажиры шевелились, кто-то проверял карманы, кто-то натягивал куртку или поправлял волосы.       Сбоку раздался негромкий голос, и Чонгук повернул голову — над ними склонилась стюардесса, мягко касаясь плеча Чимина.       — Мистер Пак, мы уже готовимся к посадке.       Чимин дёрнулся, нахмурился, не сразу понимая, где находится, затем медленно стянул маску для сна, моргая от яркого света иллюминатора. Чонгук даже усмехнулся — вид у него был максимально помятый. Волосы растрепались, отпечатки ткани кресла чуть проступили на щеке, а глаза всё ещё оставались полузакрытыми, будто он только что проснулся в самый неподходящий момент.       — Чёрт… — пробормотал Чимин, потирая лицо ладонью и тяжело вздыхая.       — Доброе утро, дорогая, — съязвил Чонгук, пристёгивая ремень безопасности.       Чимин скосил на него взгляд, но даже язвительно ответить не успел — в этот момент самолёт мягко накренился, заходя на посадку. Через десять минут они уже спускались по трапу, вдохнув прохладный воздух аляскинского города, а ещё через несколько минут оказались в терминале, где их встречало стерильное пространство аэропорта с серыми креслами, жёлтыми дорожками указателей и ленивым движением пассажиров, ожидающих пересадки.       Им предстояло ещё пару часов ожидания перед следующим рейсом. Чонгук нашёл два свободных места у панорамного окна, кинул туда свою сумку, плюхнулся в кресло и потянулся, наслаждаясь тем, что можно вытянуть ноги. Чимин без лишних слов опустился рядом, достал из рюкзака бутылку воды, раскрутил крышку и залпом опустошил её, будто только что пережил самую мучительную жажду в своей жизни.       — Ты в порядке? — лениво уточнил Чонгук, наблюдая, как тот с шумом выдыхает, закрывая глаза.       — Нет, — коротко ответил Чимин, откидываясь на твёрдое сиденье, закидывая ногу на ногу и уставившись в потолок, будто пытаясь воссоединиться с реальностью после долгого полёта.       Чонгук хмыкнул, достал телефон и принялся лениво пролистывать сообщения, а Чимин сидел рядом в абсолютной неподвижности, не выказывая ни единого желания вступать в разговор.       — Напомни мне, зачем я на это подписался? — вдруг раздался его голос, полный усталости. Чонгук не отрываясь от экрана, лениво отозвался:       — Потому что ты был слишком горд, чтобы признать, что облажался с визой.       Чимин скосил на него взгляд, с прищуром, будто раздумывая, не бросить ли в него пустую бутылку, но затем только откинул голову назад, глядя в белый потолок зала ожидания.       — Пожалуй, — пробормотал он, закрывая глаза. — Как минимум, мне следовало бы быть умнее.       — О, теперь ты признаёшь ошибки? Прогресс, — усмехнулся Чонгук.       — Закрой рот, — без особой злости отозвался Чимин, но глаза так и не открыл.       Чонгук покачал головой и снова уткнулся в телефон. Ожидание предстояло долгое, и если Чимин решил провести его в молчании, он был не против. В конце концов, тишина никогда не была его врагом. Чимин вновь уснул, даже не потрудившись сделать вид, что хочет поддерживать разговор. Он просто скинул пиджак, аккуратно перекинул его через плечи, словно дорогой плед, и задремал, откинувшись на жёсткое пластиковое кресло зала ожидания. Его голова чуть склонилась набок, светлые волосы мягко падали на лоб, почти скрывая закрытые веки, а руки были сложены на груди в каком-то подсознательно защитном жесте, будто он хотел оградиться от окружающего мира. Чон скосил на него взгляд, лениво проведя пальцами по подбородку, где начала пробиваться лёгкая щетина, и покачал головой. Как, чёрт возьми, можно засыпать в таких условиях? В зале ожидания, полном чужих голосов, в этом жёстком кресле, которое неудобно даже для простого сидения? Более того, зачем вообще надевать дорогущий костюм на полёт? Это же не переговоры с инвесторами, не деловой приём и не гала-ужин в каком-нибудь элитном клубе.       Он опустил взгляд на себя. Ветровка, лёгкий лонгслив, широкие джинсы, удобные ботинки — комфорт, свобода движений, никакого стеснения. Так можно хотя бы спокойно вытянуть ноги, а не сидеть так, будто у тебя под спиной доска, а не кресло. Но нет, Чимин, конечно же, должен был явиться в аэропорт так, словно его с самолёта сразу повезут на обложку модного журнала.       Чонгук усмехнулся, прикрыв глаза на секунду. Он не удивился бы, если бы Чимин ещё и обувь снял с той же аристократической грацией, с какой он обычно всё делал, аккуратно поставив её ровно под креслом, как дорогой аксессуар, а не просто вещь.       Аэропорт жил своей жизнью. Кто-то торопливо печатал сообщения на телефоне, кто-то перебирал посадочные талоны, кто-то читал книгу, не обращая внимания на гул вокруг. Через несколько кресел женщина с ребёнком тихо переговаривались, малыш что-то бормотал, тыча пальцем в экран планшета. Стюардессы прошли мимо с картежами, лениво окидывая взглядом пассажиров, ожидающих следующего рейса. Чонгук посмотрел на часы. До посадки ещё оставалось время, около двух часов, и он не знал, что с ним делать. Разбудить Чимина? Уж лучше пусть спит. Попытаться чем-то заняться? Он не чувствовал в этом особого смысла.       Он зевнул, вытянул ноги, скрестил руки на груди, устраиваясь удобнее, и тоже решил позволить себе немного отключиться. В конце концов, на Аляске их ждёт не только холодный воздух и снежные просторы, но и целая буря вопросов от его семьи. И пока этот момент не настал, ему стоило просто позволить себе замедлиться.       Как только объявили их рейс, Чонгук подтянулся в кресле, потянулся, разминая затёкшие плечи, и лениво перевёл взгляд на Чимина, который всё ещё дремал, укрывшись своим дорогущим пиджаком. Вздохнув, он протянул руку и слегка толкнул его в плечо. Тот не отреагировал.       — Эй, — Чонгук пихнул его чуть сильнее. — Вставай, пора.       Чимин недовольно нахмурился, втянул голову в плечи, но даже не приоткрыл глаз.       — Чимин, мать твою, вставай, — процедил Чонгук, тронув его за запястье.       — Ещё пять минут, — пробормотал он хрипло, шевельнувшись, но даже не предпринял попытки подняться.       — Нам на посадку.       — И что?       — То, что если ты сейчас же не встанешь, я тебя потащу на себе.       Чимин медленно, будто нехотя, открыл один глаз, затем другой, сфокусировался на нём и посмотрел с таким выражением, словно Чонгук только что убил его любимую собаку.       — Ты настолько хочешь испортить мне утро?       — Как будто оно у тебя было хорошим.       Чимин с тяжёлым вздохом всё-таки поднялся, натянул пиджак обратно и, медленно моргая, убрал с лица светлые волосы.       — Я тебя ненавижу, — пробормотал он, потирая висок.       — Взаимно, — невозмутимо ответил Чонгук и, перекинув через плечо свою дорожную сумку, направился к выходу.       Чимин тащился за ним, чуть сутулясь, не скрывая своего недовольства, но по крайней мере шёл. Когда они вышли в зону посадки и увидели самолёт, который должен был доставить их в Джуно, Чимин внезапно замер.       — Подожди.       Чонгук, уже шагнувший к трапу, остановился и обернулся.       — Что ещё?       Чимин вытянул руку, указав пальцем на их самолёт.       — Мы полетим на этой тарантайке?       Чонгук проследил за его взглядом и только закатил глаза.       — Это нормальный рейс.       — Чонгук, — Чимин повернулся к нему с выражением глубокого ужаса. — Это. Маленький. Гроб. С крыльями.       Чонгук тяжело выдохнул.       — Это единственный доступный рейс в Джуно. Выбора нет.       Чимин продолжал смотреть на самолёт так, будто это был не воздушный транспорт, а предвестник его гибели.       — Это четырёхчасовой перелёт на консервной банке, — пробормотал он.       — Добро пожаловать в мою родину, Пак Чимин, — усмехнулся Чонгук, и, пока тот пытался осознать происходящее, шагнул вперёд, первым поднимаясь на борт.       Чимин вцепился в ручку своего большого чемодана, которого он тащил за собой с тем же видом, с каким человек обречённо входит в клетку с тиграми. Чонгук же выглядел максимально расслабленным, неся с собой только дорожную сумку, что ещё сильнее раздражало Чимина.       — Ты даже вещей нормальных не взял, — пробормотал он, недовольно скользнув взглядом по его лёгкому багажу.       — Это Аляска, Чимин, — усмехнулся Чонгук. — Здесь не мода важна, а умение не сдохнуть от холода.       Чимин смерил его взглядом, потом перевёл глаза на самолёт, снова посмотрел на Чонгука и с глубоким, тяжёлым вдохом шагнул на борт.       — Это будет ад, — констатировал он. Чонгук лишь широко ухмыльнулся.       — О, ещё какой.

***

      До небольшого аэропорта Джуно они добирались долгих четыре часа, но для Чимина этот полёт растянулся на вечность. Или даже дольше. Он до сих пор не мог поверить, что добровольно согласился на это. Пересадка, конечно, была неизбежна, но никто не предупредил его, что он окажется запертым в этом… гробу с крыльями, который гордо именовался пассажирским самолётом. Он всё ещё не мог назвать это нормальным авиаперелётом. Это была пытка. Чимин старался не смотреть в окна. Вообще. Как только они оторвались от земли, он закрыл глаза и ухватился за подлокотник, будто от этого зависела его жизнь. Первые полчаса он ещё пытался дышать ровно и сохранять достоинство, но стоило самолёту начать огибать горные хребты, а турбулентность добавила хаоса в его и без того расшатанные нервы, как он инстинктивно вцепился в ремень безопасности, сжимая его так, словно этот кусок ткани мог защитить его от падения в пропасть.       Однажды он всё же рискнул приоткрыть глаза, ровно на несколько секунд, и этого хватило, чтобы мысленно перечитать все свои грехи. Они действительно летели сквозь горы, пробираясь между снежными вершинами, а под ними расстилались бесконечные леса, извивающиеся, как змеи, реки и озёра, укутанные лёгким морозным туманом. Это было завораживающе. Пугающе. Чертовски не похоже на те перелёты, к которым он привык. Роскоши первого класса здесь не было и в помине. Вместо стеклянных бокалов с шампанским, белоснежных скатертей и широких кресел с функцией массажа его встречал узкий проход, скрипящие полки для багажа и… куры. И козы. Кто, чёрт возьми, додумался перевозить в пассажирском самолёте животных? Один из пернатых соседей где-то в хвосте громко хлопал крыльями, создавая дополнительный хаос, а едва уловимый запах сена и шерсти дополнял картину.       Чимин чувствовал себя пленником этого воздушного сарая.       Тем временем Чонгук выглядел так, будто был дома. Он сидел расслабленно, чуть откинувшись назад, расстегнув ворот, и с лёгкой ухмылкой смотрел в окно, встречая знакомые пейзажи. Лететь в Джуно для него было привычным делом. Это не пугало, не вызывало тревоги, а напротив — приносило странное чувство умиротворения. Эти горы он знал почти с детства. Эти извилистые речные потоки, эти облака, медленно сползающие с вершин, эти бесконечные просторы, которые будто бы звали его обратно. Чон помнил, как сам когда-то сидел за штурвалом небольшого тандемного самолёта, ловко огибая хребты вместе с другом детства, который учил его искусству полёта. Как они сбегали из города, чтобы подняться повыше и просто наслаждаться видом. Тогда это было свободой. Чистой, беззаботной, настоящей. Здесь, среди этих облаков, он чувствовал себя легче, словно весь мир оставался где-то внизу, а наверху оставались только он, небо и ветер.       — Ты вообще нормальный? — сквозь сжатые зубы прошипел Чимин, который, кажется, пережил в этом полёте уже несколько мини-инфарктов. Чонгук медленно повернул к нему голову и, едва сдерживая улыбку, хмыкнул:       — А ты что, испугался?       Чимин сузил глаза, словно готов был убить его на месте, но прежде чем он успел что-то ответить, самолёт снова тряхнуло, и он сжал зубы, закрывая глаза, прикидываясь, что его здесь вообще нет. Чонгук покачал головой, взглянул в окно и глубоко вдохнул. Он возвращался домой. Когда объявили о посадке, Чонгука будто подменили. Вся усталость, нервозность и даже недавний приступ раздражения испарились, сменившись чем-то другим — настоящей, неподдельной радостью. Он выглядел так, словно внутри него зажгли тёплый свет, который заполнил всё его существо. Даже глаза засветились по-особенному, отражая не только предвкушение, но и искреннюю, детскую радость возвращения домой.       Он почти прилип к иллюминатору, нетерпеливо выглядывая наружу, и в какой-то момент его лицо расплылось в широкой улыбке. Внизу, прямо у места посадки, он заметил двух женщин. Они держали в руках большой, разрисованный вручную плакат с какой-то надписью, размахивали руками, смеялись, переговаривались, а потом снова смеялись громче, будто обсуждали что-то невероятно забавное.       — Видишь, как нас встречают? — голос Чонгука был мягким, тёплым, наполненным чем-то таким, что Чимину раньше не доводилось слышать.       Он не просто сказал это, он хотел, чтобы и Чимин увидел. И прежде чем тот успел осознать, что происходит, ладонь Чонгука мягко опустилась на его бедро — совершенно естественно, без намёков или лишнего подтекста. Просто лёгкое, почти незаметное касание, словно он на секунду забыл, что делает. Жест был спонтанным, таким же, каким бывает желание поделиться чем-то важным с близким человеком. Чимин дёрнулся, даже не от неожиданности, а от того, как странно это ощущалось. Будто по коже пробежал лёгкий разряд электричества, мгновенно заглушая всю нервозность, что он испытывал последние часы. Паника, которая охватывала его весь полёт, особенно в моменты турбулентности, исчезла по щелчку пальцев. Теперь её не было. Осталась только тихая, странная волна спокойствия.       Пак перевёл взгляд туда, куда показывал Чон, и наконец прочитал надпись на плакате. Губы невольно дрогнули, и он слабо усмехнулся. Чего он, собственно, ожидал? Конечно, именно так они должны были встретить своего «дорогого сына». Когда самолёт окончательно остановился, и пассажиры начали подниматься, Чонгук не стал ждать ни секунды. Он первым сорвался с места, схватил свою дорожную сумку и, стоило только открыть трап, быстрым шагом направился к двум женщинам, которые уже ждали его.       Одна из них — его мать — сияла от счастья, но сохраняла сдержанность, пока вторая, пожилая, со слезами на глазах, выглядела так, будто ещё немного — и бросится к нему с распростёртыми объятиями прямо через заградительные линии.       — Чонгук! — послышался надрывный, полный эмоций голос, и он ускорил шаг. Они ждали его. Они всегда его ждали. И, кажется, даже забыли о том, что он вернулся не один.       Чонгук даже не успел толком добраться до них, как бабушка Хенни сорвалась с места и бросилась навстречу внуку, едва не сбив его с ног, когда крепко обняла. Её тёплые, натруженные руки сомкнулись вокруг него, прижимая так сильно, будто она боялась, что он снова исчезнет, растворится в воздухе, как призрак.       — Малыш, ты наконец-то дома… — голос её дрожал, и Чонгук почувствовал, как сердце болезненно сжалось в груди. Он тоже сжал её в объятиях, вдохнув знакомый запах её любимого цветочного крема для рук и чего-то ещё — тёплого, уютного, домашнего. Хени была маленькой, хрупкой, но её объятия всегда казались самыми крепкими в мире.       — Я здесь, бабуль, — пробормотал он, закрывая глаза и позволяя себе утонуть в этом моменте. За его спиной мать с улыбкой смотрела на них, держа в руках плакат, который они так долго рисовали с бабушкой. Но когда она заметила влажный блеск в глазах сына, её выражение стало мягче.       — Ты нас довёл, сынок, — она подошла ближе, положила ладонь ему на спину и тихо добавила: — А мы думали, ты вообще больше никогда не приедешь.       Чонгук, не отпуская бабушку, повернул голову и встретился взглядом с матерью.       — Я не мог не приехать.       Она усмехнулась, покачала головой, и только тогда он заметил, что в другой руке она держала плакат.       — Ну, мы, конечно, не могли не устроить тебе тёплый приём, — с улыбкой сказала она, разворачивая картон перед ним. Чонгук перевёл взгляд на надпись и невольно рассмеялся.       «Добро пожаловать домой, наш беглец! Мы тебя простили! Почти!» Он мотнул головой, закусил губу, пытаясь скрыть улыбку, но на глазах уже слегка щипало.       — Чёрт, — выдохнул он, поднося руку к лицу, — вы даже надпись сделали такой…       — Чтобы ты понял, что мы всё помним, — с напускной строгостью вставила бабушка, отстраняясь, но не выпуская его руки. — Все твои побеги. Всё твоё «я хочу жить в большом городе». Всё-всё-всё.       Чонгук усмехнулся, опустил голову и на секунду прикрыл глаза, сглатывая ком подступивших эмоций.       — Вы — самая ужасная поддержка на свете, — пробормотал он, но голос его был тёплым, пропитанным нежностью.       — Но ты всё равно нас любишь, — подмигнула ему мать.       — Ещё как, — слабо улыбнулся он и, наконец, выдохнул.       Оглядываясь по сторонам, Чонгук заметил Чимина, стоящего чуть поодаль, сжимавшего ручку своего дорогущего чемодана так, будто это был единственный якорь, удерживающий его в этом моменте. На его лице застыло привычное холодное выражение, отстранённое, непроницаемое, но в глазах читалось что-то иное — лёгкое непонимание, растерянность, как будто он не знал, как ему реагировать на эту сцену перед собой.       Он наблюдал за Чонгуком, за его семьёй, за этими слезами, улыбками, объятиями, за тем, как мать с нежностью касалась лица сына, а бабушка, не переставая, говорила что-то тёплым, трепетным голосом. Он смотрел на них, но при этом был где-то далеко, в своих собственных мыслях, в воспоминаниях, которые, казалось, снова настигли его, стоило ему увидеть перед собой картину, которой у него самого не было уже очень, очень давно.       — А где твой мальчик? — бабушка Хенни, наконец, отцепилась от Чонгука и выглянула из-за его плеча, замечая высокого, статного мужчину, который по-прежнему не двигался с места. Чонгук моргнул, переведя взгляд на Пака.       — Этот тот, что модельной внешности? — Хенни хитро прищурилась, а потом хлопнула внука по плечу. — Это твой парень, о котором ты говорил, Гуки?       — Бабуль, — Чонгук закашлялся, прикрывая лицо рукой, но бабушка уже с живым интересом разглядывала Пака, а мать, сузив глаза, бросила в его сторону оценивающий взгляд.       — И правда, — медленно протянула она, — а ты что это тут стоишь, как истукан? О нас вспомнил, а про своего суженого забыл? Хоть бы представил.       Чонгук шумно выдохнул, медленно потирая висок.       Чёрт. Ну, начинается.       Чон махнул головой, и Чимин, потянув за собой свой чемодан, медленно двинулся вперёд, останавливаясь рядом с ним. Он выпрямился, небрежно поправил воротник пиджака, который немного смялся во время перелёта, и перевёл взгляд на женщину, что стояла перед ним с выражением живого интереса.       — Мам, это… Пак Чимин, — Чонгук сделал короткий вдох, внутренне надеясь, что сможет пройти через этот момент без лишних вопросов. — Мама, бабушка, познакомьтесь.       Чимин слегка улыбнулся, протягивая руку матери Чонгука.       — Очень приятно, миссис…       — Анна, — представилась она, пожимая его руку с лёгким прищуром, внимательно всматриваясь в его лицо. Чимин постарался улыбнуться чуть теплее, но когда очередь дошла до бабушки, он на мгновение растерялся. Она смотрела на него с таким любопытством, с такой искренней заинтересованностью, что он вдруг почувствовал себя школьником, впервые попавшим в чужой дом.       — Бабушка Хенни, — поспешно добавил Чонгук, чувствуя, что этот момент затягивается.       Чимин быстро собрался, глубоко вдохнул и, не раздумывая, сделал то, что было для него самым естественным — он наклонился в глубоком традиционном поклоне, соединяя руки перед собой, и ровным, уважительным тоном произнёс:       — Рад познакомиться, уважаемая бабушка Хенни.       На мгновение повисла тишина. Затем бабушка, которая сперва выглядела слегка удивлённой, вдруг засияла такой тёплой, радостной улыбкой, что даже Чимину стало немного легче.       — Ах ты ж, какой воспитанный! — воскликнула она, хлопая ладонями, будто перед ней был не взрослый мужчина, а мальчишка, которого ей захотелось расцеловать. — Я уже и забыла, как это — когда молодёжь уважает старшее поколение!       Чонгук тяжело выдохнул, покачав головой, но Чимин, вопреки ожиданиям, даже не выглядел смущённым.       — Вы скучаете по Корее? — вдруг спросил он, слегка склоняя голову.       — О, ещё как! — оживилась бабушка, сжимая его ладони в своих. — Ты не представляешь, как я скучаю по родине! И как же мне лестно, что парень моего внука — кореец, да ещё и такой воспитанный и красивый.       — Бабуль! — застонал Чонгук, прикрывая лицо рукой. Хенни только хмыкнула, хитро глянув на него.       — Ой, не ворчи, Гуки. Ты же сам говорил, что тебе нравятся стильные мужчины.       Чимин едва заметно дёрнул уголком губ, а Чон почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.       — Я никогда такого не говорил! — он даже вскинул руки в оборонительном жесте.       — Да-да, конечно, — бабушка махнула рукой. — Ладно, хватит тут топтаться! Пошли скорее домой!       Она схватила Чонгука под локоть и, не давая ему опомниться, потянула в сторону выхода. Чимин шёл следом, на его лице играла лёгкая улыбка, а в глазах сверкало что-то опасно лукавое. Они поспешили к выходу из аэропорта. Чимин катил за собой чемодан, украдкой осматривая всё вокруг, будто пытаясь уловить детали нового для себя места. Несмотря на утреннее солнце, воздух был пропитан прохладой, которая чувствовалась даже через плотную ткань его пиджака. Люди вокруг выглядели расслабленными, кто-то встречал прилетевших родных, кто-то торопился к ожидающим машинам, кто-то закуривал у входа, прищуриваясь на яркий свет.       Когда они вышли за пределы здания, Чонгук с лёгкой улыбкой кивнул на припаркованный недалеко чёрный Dodge Durango — крепкий, надёжный, но явно видавший многое. Чимин скептически оглядел автомобиль, закатив глаза, а Чонгук только усмехнулся, потянувшись к багажнику.       — Это что, наша карета? — с сомнением спросил Чимин, останавливаясь рядом.       — Если не нравится, можешь идти пешком, — беззлобно бросил Чонгук, уже закидывая в багажник свою сумку. Чимин вздохнул, взял чемодан, но не спешил передавать его Чонгуку. Тот только хмыкнул.       — Впервые вижу, как ты так привязался к своим вещам.       — Просто боюсь, что ты его уронишь, — съязвил Чимин, всё же передавая багаж. Чонгук шумно выдохнул, демонстративно аккуратно уложил чемодан рядом со своей сумкой и захлопнул крышку. В этот момент водительская дверь хлопнула, и Анна заняла место за рулём, а бабушка Хенни уселась рядом. Чонгук обошёл машину, открыл заднюю дверь и кивнул Чимину:       — Ну, чего ты ждёшь? Садись, принцесса, не бойся.       Чимин в ответ только покачал головой, но всё же забрался внутрь, усаживаясь рядом с Чонгуком. Как только двери захлопнулись, Анна плавно вывела машину на дорогу, и они тронулись с места. Дорога была удивительно спокойной — ни хаотичного шума, ни яростного гудения машин, ни нескончаемого потока людей, как в Нью-Йорке. Здесь всё казалось размеренным, будто время текло иначе. Просторные улицы, редкие проезжающие машины, мягкий свет фонарей, растворяющийся в прохладном воздухе. В отличие от мегаполиса, где тишина всегда казалась напряжённой, как перед грозой, здесь она была живой, настоящей, наполненной шёпотом ветра, далёким шелестом деревьев и приглушённым светом ночных заведений.       Пак, привыкший к бешеному ритму Нью-Йорка, сразу почувствовал разницу. Даже воздух казался другим — чистым, прохладным, будто насыщенным чем-то особенным. Он смотрел в окно, лениво наблюдая, как мимо проплывают небольшие здания, уютные кофейни с приглушённым жёлтым светом, клубы с неоновыми вывесками, обещающими веселье даже в этом тихом городе, маленькие семейные бары, чьи двери, казалось, всегда были гостеприимно открыты.       И вдруг что-то привлекло его внимание.       Он прищурился, вглядываясь в названия заведений. Что-то в них казалось ему… странным. Кафе «Чон’s». Пекарня «Чон & Sons». Небольшой бар с неоновым названием «Чон’s Tavern». Гостиница с фамильной гравировкой. Книжный магазин. Ещё одно кафе. Магазин с домашними товарами. И снова — «Чон». Мужчина медленно моргнул, перевёл взгляд на Чонгука, который, казалось, не обращал на это никакого внимания, а затем его взгляд скользнул ниже — на небольшую дорожную сумку у ног парня. Выгравированное на коже имя бросалось в глаза.       Чон Чонгук.       Чимин резко выпрямился, чуть подался вперёд и, прежде чем Чонгук успел сообразить, что происходит, локтем слегка стукнул его в бок, заставляя того повернуть голову.       — Или в этой богом забытой Аляске есть ещё одна семья Чон, или ты мне что-то недоговариваешь, — прищурившись, произнёс он, наклоняясь ближе. Чонгук бросил на него ленивый взгляд, затем усмехнулся, но на лице у него всё же промелькнула лёгкая тень раздражения.       — Что? — невинно переспросил он, чуть пожав плечами.       — Ты прекрасно слышал, — хмыкнул Чимин, снова откинувшись на спинку сиденья, но не сводя с него внимательного взгляда. — Я, конечно, не эксперт в семейном бизнесе, но мне кажется, если чья-то фамилия красуется практически на каждом здании в городе, это уже кое-что да значит.       — И что же?       — То, что ты — не просто парень из этого города, — Чимин склонил голову набок. — И, возможно, твоя семья владеет всем этим местом?       Чонгук тяжело выдохнул, сцепил пальцы в замок и на секунду выглянул в окно, будто решая, стоит ли вообще что-то объяснять.       — Мы строили этот город, — нехотя бросил он, будто это не имело большого значения. Чимин медленно моргнул, подняв брови.       — Что?       — Ну, точнее, мой дед и его братья, — Чонгук поёрзал в кресле, как будто ему не особо нравился этот разговор. — Они когда-то приехали сюда, купили землю, начали строить дома, организовывать бизнес. Потом всё это перешло к нашему поколению. Так что да, технически моя семья владеет этим городом.       Чимин уставился на него с лёгким выражением «да ты меня разыгрываешь».       — И ты мне об этом не говорил, потому что?..       — Ты никогда не спрашивал, — беззаботно ответил Чонгук, и его губы тронула ухмылка.       Чимин закатил глаза, но прежде чем успел ответить, машина свернула на небольшую дорогу, ведущую к уютному дому с большим крыльцом и тёплым светом, льющимся из окон. Чонгук вдруг стал заметно тише, но улыбка на его лице говорила, что он действительно рад вернуться домой.       Они подъехали к небольшому причалу, где тихая вода лениво плескалась о деревянные сваи, а в воздухе витал свежий запах соли и хвои. Машина замерла, и, пока Чонгук вышел первым, начав разгружать вещи, Чимин с лёгким прищуром огляделся, будто только сейчас осознал, что что-то здесь не так. Вокруг не было никаких других зданий, никаких отелей или гостевых домов — только причал, небольшой деревянный настил, старенький сарайчик на отшибе и вода, уходящая далеко к горизонту. Он перевёл взгляд на Анну, которая с улыбкой смотрела на него, но в её глазах уже мелькало что-то вроде предвкушения.       — Кстати, Чонгук, — протянула она, как бы невзначай. — Мы с бабушкой тут подумали…       — Хенни, — вставила бабушка с крыльца.       — …Да, с Хенни. И решили, что брони в отеле вам не нужно. Как так — сын вернулся домой впервые за три года, а жить собирается в отеле? Не смеши меня.       Чонгук закатил глаза, покачав головой.       — Мам, я же сказал…       — Никаких «но», — твёрдо отрезала Анна. — У нас огромный дом, который, между прочим, пустует и давно скучает по семье. Так что вопрос закрыт.       Чимин сжал губы, осознавая, что никто даже не собирается его спрашивать, согласен ли он. Он только что понял, что они находятся на причале, а не у дома, не у гостиницы, не у уютного семейного особняка — на грёбаном причале. И что-то ему подсказывало, что дальше будет только хуже. Анна между тем уже начала спускаться вниз по ветхой деревянной лестнице, принимая у Чонгука пакеты с продуктами и аккуратно складывая их в небольшой катер, который покачивался на воде. Хенни следовала за ней, уверенно ступая по шатким ступенькам, будто делала это сотни раз. Пак, осознав, что всё это не шутка, подошёл ближе к обрыву и посмотрел вниз.       — Подождите… — он прищурился, вглядываясь в небольшое судно. — Мы едем на этом?       Катер выглядел, конечно, ухоженным, но доверия ему не внушал. Он явно был стареньким, с облупившейся краской на корпусе и верёвками, кое-где заменёнными на новые, но всё же он явно много раз видел и штормы, и морозные зимы. Чонгук, как будто ничего странного не происходит, легко спрыгнул на пристань. Деревянные доски под его ногами слегка зашатались, но он и глазом не моргнул, лишь опустил свою сумку в катер и затем выжидающе посмотрел на Чимина.       — Давай, спускайся, — сказал он, даже не глядя на него. Чимин не шелохнулся, только чуть сильнее вцепился в ручку своего чемодана.       — Нет, — твёрдо заявил он. Чонгук посмотрел на него со скучающим выражением лица.       — Что «нет»?       — Я не поеду на этом… — он замолчал, подбирая слово, — …плавучем гробу.       Чонгук закатил глаза.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно. Это похоже на явное самоубийство.       Сзади послышался смешок.       — Ох, парнишка-то забавный, — усмехнулась Хенни, сложив руки на груди. — Нам с ним точно не будет скучно.       Анна лишь покачала головой, спрятав улыбку за ладонью. Чонгук уже начинал раздражаться.       — Чимин, — проговорил он нарочито медленно. — Или ты спускаешь свой зад со своим огромным чемоданом сюда, или делай всё, что душе угодно. Только потом не жалуйся, что заблудился в лесах Аляски.       Чимин бросил на него убийственный взгляд. Он обвёл глазами пристань, затем катер, затем лестницу, а потом в последний раз посмотрел на Чонгука, который скрестил руки на груди и явно не собирался ждать его вечно.       — Гребаный цирк…       Он подошёл ближе к месту, где должна была быть лестница, но остановился, сложил ручку чемодана, затем медленно поднял взгляд на Чонгука, намекая ему, что неплохо бы взять его багаж. Чонгук лишь закатил глаза, но спорить не стал, подхватил чемодан и сразу же понёс его к катеру. Чёртов чемодан оказался тяжелее, чем он думал, будто там был спрятан не гардероб на неделю, а коллекция слитков золота. Катер чуть накренился в сторону, когда Чонгук поставил чемодан внутрь, но устоял. В отличие от репутации Чимина, которая буквально зашаталась, когда он поставил одну ногу на перекладину лестницы, осознавая, что та не только шаткая, но ещё и скрипит, причём так, будто вот-вот развалится под ним. Он тяжело вздохнул, закатил глаза, затем медленно, шаг за шагом, начал спускаться, стараясь держать равновесие. Чонгук, стоявший рядом, был готов подстраховать, но удержаться от комментария не смог:       — А твой зад действительно хорош, теперь понятно, почему о нём ходят такие большие слухи.       Чимин вздрогнул, почувствовал, как жар мгновенно заливает щеки, и едва не сорвался, но чудом удержал равновесие, крепко вцепившись в перекладины.       — Заткнись, — процедил он сквозь зубы, но Чонгук лишь усмехнулся.       Когда Чимин, наконец, спустился вниз и шагнул на деревянные доски пристани, он бросил на Чонгука раздражённый взгляд, а затем, кряхтя, залез в катер и сел рядом с Хенни. Старушка посмотрела на него с лёгким любопытством, но ничего не сказала, лишь многозначительно хмыкнула, будто в её голове мелькала мысль о том, что он и впрямь забавный. Анна, тем временем, повернулась к сыну:       — Не хочешь порулить?       Глаза Чонгука мгновенно загорелись.       — О, определённо! — он подмигнул бабушке. — Держись крепче, Хенни!       Старушка усмехнулась, но на всякий случай действительно схватилась за ручки, а Чимин, наблюдая за этим, решил, что будет не лишним последовать её примеру. Но прежде чем ухватиться за поручень, он достал из кармана солнцезащитные очки, небрежно надел их на нос и только потом, с мёртвой хваткой, вцепился в холодный металл. Если уж умирать, то хотя бы в очках от Cartier.       Катер мягко скользил по воде, разрезая её носом, оставляя позади себя лёгкие волны, расходящиеся кольцами. Океан простирался вокруг них, глубокий, тёмно-синий, с едва уловимыми всплесками серебристой пены, когда поднималась небольшая волна. Они не уходили далеко от берега, но даже отсюда можно было видеть, как на фоне зелени холмов и скалистой береговой линии серебрились крыши домов, утопающих в зелени елей и сосен. Чимин сидел, слегка откинувшись назад, и, несмотря на то, что его пальцы всё ещё мёртвой хваткой вцеплялись в поручень, он начал понемногу расслабляться. Морской бриз бил в лицо, прохладный, бодрящий, немного солёный, с лёгким привкусом йода. Он приятно освежал кожу, заставляя чуть прищуриться, но не приносил дискомфорта — напротив, даже приятно охлаждал после длительной дороги.       Чимин перевёл взгляд на воду. Она выглядела пугающе глубокой, но в ней не было ничего отталкивающего. Лёгкие волны, солнечные блики, которые отражались на поверхности, словно россыпь бриллиантов. Вдалеке виднелись небольшие лодки, кто-то, очевидно, рыбачил, кто-то просто катался, а впереди, за поворотом береговой линии, начиналось нечто совершенно иное. Там, куда они двигались, вода казалась ещё более чистой, а берег более диким, словно сама природа оберегала эти места от лишнего вмешательства людей. Чонгук, заняв место у руля, выглядел так, будто делал это всю жизнь. Он расслабленно держал штурвал, легко поворачивая его, направляя катер туда, куда было нужно, но в его движениях чувствовалась привычка, естественность, уверенность. Он явно наслаждался этим.       Пак перевёл на него взгляд, и только сейчас заметил, как тот закатал рукава своего лонгслива, открывая предплечья, покрытые татуировками. Солнце било прямо в лицо, освещая кожу Чонгука, делая её ещё более тёплой на вид. Загорелая, гладкая, с лёгким оттенком бронзы. Чимин раньше как-то не обращал внимания на этот контраст, но сейчас, глядя, как солнечный свет мягко очерчивает изгибы мышц, выделяет линии татуировок, подчёркивает каждую деталь — он невольно задержал на этом взгляд.       Странно.       Он видел Чонгука три года подряд, каждый день, но впервые вот так заметил его. Чон, очевидно, почувствовал пристальный взгляд, потому что чуть склонил голову набок, прищурившись от солнца, и ухмыльнулся.       — Тебя укачивает или ты просто завидуешь, что у тебя такого шикарного загара нет?       Чимин фыркнул, тут же отводя взгляд, и лишь глубже утонул в кресле, позволяя прохладному ветру касаться кожи.       — Просто думаю, какого чёрта я согласился на эту поездку, — буркнул он, и услышал в ответ только лёгкий смех. Катер продолжал плыть вперёд, оставляя за собой след в воде, а впереди их ждал дом, в который Чонгук возвращался впервые за три года.       Катер плавно приближался к берегу, разрезая гладь воды, и Чимин, всё ещё не отпускавший поручень, заметил, как среди хвои впереди появилось большое, массивное здание. Двухэтажный дом из дерева, утопающий в зелени, выглядел так, будто сошёл с открытки. Тёмная крыша, панорамные окна, широкая терраса с зонтиками и уличной мебелью, уютные кресла у самого берега и лестница, ведущая прямо к воде. Идеальная картина размеренной жизни на Аляске. Чимин чуть приспустил очки, рассматривая приближающийся дом, и его губы непроизвольно приоткрылись в лёгком изумлении.       — Да ты мать его чеболь этой Аляски, — протянул он, не скрывая удивления. Хенни весело усмехнулась, хлопнула его по плечу и с тёплой улыбкой добавила:       — Ох, милый, Гуки у нас просто довольно скромный малый.       Чонгук лишь закатил глаза, но ничего не ответил, слишком сосредоточенный на швартовке. Причал оказался не менее впечатляющим. Вода в заливе здесь была кристально чистой, отражая приглушённое свечение солнечных лучей, а сам деревянный пирс выглядел ухоженным, крепким, словно здесь всегда поддерживали порядок. На пристани стояли пришвартованные лодки — от простых рыбацких до дорогих катеров с лакированными корпусами, а чуть дальше, в глубине гавани, виднелась даже пара моторных яхт. Не хватало только белоснежного судна с золотым названием, и можно было подумать, что попал в частный элитный порт.       Когда катер наконец замедлился, пришвартовавшись, Чонгук первым спрыгнул на деревянные доски, небрежно поставил свою сумку и помог бабушке и матери выбраться на берег. Чимин не торопился, всё ещё оценивающе осматривая окружающее пространство, но когда он сделал шаг в сторону, к нему тут же протянули несколько пакетов.       — Держи, — Чонгук без лишних церемоний сунул ему не только его собственный чемодан, но и ещё несколько тяжёлых пакетов с продуктами.       Чимин приподнял бровь, но промолчал, лишь стиснув зубы, принимая груз. В конце концов, если он хотел выглядеть «своим», стоило вести себя соответствующе. Перебросив ремень сумки через плечо, он неспешно пошёл по деревянному настилу, скользя взглядом по каждому элементу этого живописного места. Воздух здесь был другим — чистым, наполненным запахом хвои и лёгкой прохлады океана, а где-то вдалеке перекликались чайки, завершая картину идеального загородного спокойствия.       Мужчина неохотно шагнул за парнем, продолжая оглядываться по сторонам, словно пытаясь окончательно осознать, куда его занесло. Они поднялись по широкой лестнице, ведущей на веранду, и он невольно провёл ладонью по деревянному перилам, отмечая, насколько всё здесь было тщательно продумано. Этот дом был не просто местом для жизни — он был наследием, частью чего-то большого, чего-то, что передавалось из поколения в поколение. Изнутри дом оказался ещё более впечатляющим. Высокие потолки с массивными деревянными балками, просторные комнаты, оформленные в тёплых тонах, огромные окна, впускающие в дом естественный свет, и камин в центре гостиной, придающий всему пространству особую атмосферу уюта. Но больше всего Чимина впечатлил вид, который открывался из панорамных окон. Он даже на секунду замер, позволяя себе просто впитать это зрелище.       С одной стороны простирался бескрайний лес, густой, таинственный, с тёмной зеленью хвойных деревьев, уходящих к самому горизонту. С другой — гладь воды, спокойной, отражающей небо, словно идеально отполированное зеркало. И вдалеке — заснеженные вершины гор, величественные и неподвижные, будто вечные стражи этого места. Картина была настолько живописной, что Чимин поймал себя на мысли, что мог бы стоять здесь целую вечность.       — Ты чего завис? — голос Чонгука выдернул его из раздумий.       — Просто… пытаюсь понять, как ты мог уехать отсюда в Нью-Йорк, — пробормотал он, всё ещё не отрывая взгляда от пейзажа. Чонгук хмыкнул.       — Когда живёшь здесь с детства, начинаешь мечтать о чём-то другом. О шуме, о суете, о небоскрёбах и толпах людей. А потом, когда получаешь это — осознаёшь, что, возможно, потерял что-то важное.       Чимин перевёл взгляд на него. В глазах Чонгука мелькнуло что-то задумчивое, почти ностальгическое, но прежде чем он успел это рассмотреть, тот уже шагнул дальше, уводя его за собой.       — Ладно, хватит любоваться, — бросил Чонгук через плечо. — Сейчас познакомишься с отцом.       Чимин глубоко вдохнул, провёл пальцами по воротнику рубашки, будто поправляя невидимые складки, и пошёл следом, мысленно готовясь к следующему испытанию. Они прошли дальше по дому, и Чимин чувствовал, как с каждым шагом его охватывает всё большее напряжение. Он был не из тех, кто волновался перед встречей с людьми — слишком привык держаться сдержанно, отстранённо, с идеальной маской уверенности на лице. Но вот сейчас, когда он шёл по коридору дома, который принадлежал семье Чонгука уже несколько поколений, впервые за долгое время ему стало… неловко.       Чонгук шагал вперёд уверенно, как человек, вернувшийся на знакомую территорию. Он провёл Чимина через просторную гостиную, где на одной из стен висели старые фотографии — Чимин даже мельком заметил детские снимки Чонгука, где тот стоял рядом с бабушкой и отцом. Всё здесь словно дышало семейной историей, чем-то, что было совершенно чуждо для него. Он уже давно забыл, что такое семья, дом, где тебя ждут, где стены хранят тепло поколений. Чон даже не успел толком настроиться на встречу с отцом, как дверь кабинета распахнулась, и в проёме появился высокий мужчина с сильной осанкой, выражением лица, в котором читались строгость, сила, но и что-то ещё — неуловимо мягкое, едва заметное, но не менее важное.       Отец.       Он не стал ждать, пока сын заговорит первым — сделал несколько шагов навстречу и просто заключил его в крепкие объятия. Не резко, не сдержанно — крепко, так, как обнимают того, кого не видели долгие годы. Чонгук застыл, будто на секунду забыв, как реагировать, а затем медленно выдохнул и сжал его в ответ.       — Ты всё-таки приехал, — голос Джонатана был хрипловатым, сдавленным, но тут же приобрёл более строгие нотки. Он отстранился, чуть отстранив сына за плечи, внимательно всматриваясь в его лицо. — Три года, Чонгук. Три, чёрт возьми, года.       — Я знаю, — глухо ответил он, отворачиваясь, будто вины в его голосе и не было.       — Если знаешь, почему так долго не приезжал? — отец не отводил от него глаз.       — Потому что, — коротко ответил Чонгук, не давая никаких лишних объяснений. Они несколько секунд смотрели друг на друга — отец испытующе, сын упрямо. В комнате повисла натянутая тишина, но затем Джонатан шумно выдохнул, качнул головой и, наконец, перевёл взгляд на Чимина.       — Это и есть твой… парень?       Чонгук слегка дёрнулся от слова «парень», но не подал виду, только коротко кивнул.       — Пак Чимин, — спокойно представился тот, чуть склонив голову и протягивая руку. Рукопожатие отца было крепким, почти проверяющим, но не враждебным. Он смотрел прямо в глаза Чимина, будто стараясь что-то прочитать в них, но Пак не отводил взгляда.       — Джонатан Чон, — представился он в ответ. — Надеюсь, ты понимаешь, во что ввязываешься?       Чимин слегка усмехнулся.       — Думаю, да.       Джонатан фыркнул, но отступил, давая им пройти дальше.       — Бабушка позвала всех сегодня, — сказал он, снова посмотрев на сына. — Так что через пару часов в этом доме соберётся вся семья. Чтобы наконец-то поприветствовать тебя как положено. И познакомиться с твоим спутником.       Чонгук скрипнул зубами, но лишь молча кивнул, в глубине души понимая, что отказаться он не сможет.       — Пока идите в комнату, разложите вещи. Отдыхайте.       Он отвернулся, снова направляясь в кабинет, но прежде чем скрыться за дверью, напоследок бросил:       — Я рад, что ты вернулся, сын.       И только когда его фигура скрылась за дверью, Чонгук понял, что сжал пальцы в кулак сильнее, чем хотел.

***

      Комната на втором этаже оказалась просторной, уютной, но при этом не лишённой уюта, который создавали тёплые деревянные панели, большие окна и мягкий свет, пробивающийся сквозь занавески. В углу располагался небольшой камин с аккуратно сложенными поленьями, готовыми вспыхнуть от первого прикосновения огня. В центре комнаты стояла большая кровать, больше напоминающая королевский трон — массивное изголовье, множество подушек, идеально заправленные простыни, словно её готовили не для гостей, а для хозяина дома.       Чонгук прошёл внутрь, бросив взгляд на панорамные окна, которые вели к личной веранде. Отсюда открывался тот самый вид, который мог бы посрамить любой роскошный пентхаус на Манхэттене. Береговая линия, утопающая в зелени, спокойная вода, в которой отражались закатные лучи солнца, и лёгкий ветер, что заставлял деревья шелестеть едва слышно, будто шёпот.       — Ну и комнатка, — пробормотал Чимин, скользнув взглядом по обстановке. — Думаю, теперь уже бесполезно говорить, что твой дом ничем не уступает отелю.       Чонгук только хмыкнул, направляясь к шкафу. Он открыл массивные деревянные створки и повесил на плечики первую рубашку, затем ещё одну, бросил в нижний отсек сумку. Чимин последовал его примеру, медленно распаковывая чемодан, аккуратно укладывая вещи на полки. Воздух в комнате становился всё плотнее. Не от жары, а от напряжённого молчания, которое повисло между ними. Оно словно заполняло собой пространство, делая его невыносимо тесным, как будто они оба боялись сделать первый шаг. Чон продолжал разбирать вещи, заправляя рукава рубашек, складывая брюки, но он чувствовал, что Чимин смотрит на него. Чувствовал этот цепкий взгляд, словно тот пытался разобраться, что творится у него в голове.       Первым молчание прервал Чимин.       — Твой отец… строгий человек, но он тебя любит. Это видно.       Чонгук замер на секунду, прежде чем продолжить укладывать одежду.       — Он на меня зол, — коротко ответил он.       — Возможно, — согласился Чимин, закрывая чемодан и упираясь ладонями в шкаф. — Но это не мешает ему любить тебя. Ты не видел, как он смотрел на тебя?       Чонгук не ответил сразу. Он знал, что отец любит его, знал это всегда, но в этом доме, в окружении родных, всё казалось таким… другим.       — Ты не понимаешь, — наконец выдохнул он, запирая шкаф. — Я не просто уехал. Я сбежал.       Чимин кивнул, не споря.       — Значит, пришло время вернуть долги.       Чонгук только скривился, но ничего не сказал. Чимин усмехнулся, подошёл к панорамному окну, чуть приоткрыл его, позволяя в комнату проникнуть свежему воздуху.       — По крайней мере, здесь красиво, — задумчиво произнёс он.       — Красивее, чем в Нью-Йорке?       Чимин посмотрел на него, ухмыльнулся.       — Не скажу. Иначе мне придётся признать, что ты был прав.       Чимин прислонился к оконной раме, скрестив руки на груди, и снова взглянул на Чонгука, который стоял у шкафа, будто пытаясь сосредоточиться на вещах, а не на разговоре.       — Ты так и не объяснил, — лениво начал он, слегка покачивая ногой в воздухе. — Почему представил меня просто как парня, а не как…       — Даже не говори это слово, — тут же перебил его Чонгук, бросив на него быстрый, но предупредительный взгляд. Чимин усмехнулся, но продолжил.       — Брак. Жених. Супруг. Да что угодно. Ты ведь прекрасно понимаешь, что твои родные рано или поздно обо всём узнают. Так зачем эти игры?       Чонгук сжал губы, сложив руки на груди, и медленно провёл языком по зубам, будто обдумывая ответ.       — Я просто не хочу давать им…       — Ложные надежды? — подсказал Чимин, приподняв бровь. Чонгук качнул головой.       — Напротив. Я не хочу, чтобы они думали, что это всё… настоящее.       Чимин прищурился, словно изучая его, а затем медленно подошёл ближе, остановившись буквально в шаге.       — Боишься, что они обрадуются? Или боишься, что разочаруются, когда всё закончится?       Чонгук тяжело выдохнул, отвернувшись к окну.       — Это не твоя проблема.       — Ошибаешься. Теперь это напрямую касается меня, — Чимин облокотился на подоконник, глядя прямо на него. — Ты понимаешь, что чем дольше ты скрываешь правду, тем болезненнее будет момент, когда она вскроется?       Чонгук нахмурился, но ничего не ответил.       — Они примут меня в семью, пригласят на праздники, начнут спрашивать, когда будет свадьба, — Чимин усмехнулся. — Хотя, чёрт, какая свадьба, мы уже её «сыграли».       Чонгук закатил глаза, устало потерев переносицу.       — Не преувеличивай.       — Да ладно тебе, — Чимин наклонил голову набок. — Ты же сам видел, как они реагируют. Бабушка в восторге, мама сияет, отец смотрит настороженно, но явно уже строит планы на твоё «семейное будущее».       — Я не хотел шокировать их с порога, — наконец признался Чонгук, опускаясь на край кровати. Чимин коротко кивнул.       — Ну что ж… тогда остаётся только дождаться, когда они начнут задавать вопросы. Чонгук посмотрел на него с лёгким раздражением.       — Ты ведь собираешься наслаждаться этим спектаклем, да?       Чимин широко улыбнулся, оттолкнулся от подоконника и направился к шкафу, подбирая чистую рубашку.       — О, без сомнения.       Мужчина стоял у окна, наблюдая за закатом, который, казалось, поглощал горизонт, растекаясь мягкими оттенками янтаря, золота и пурпура. Ветер лениво шевелил верхушки деревьев, солнце отражалось в воде, создавая иллюзию бесконечного сияния. Вид был умиротворяющим, даже захватывающим, но в этот момент Чонгука больше интересовал не он, а тот, кто стоял напротив. Чимин казался другим. Не уверенным, не холодным, не сдержанным до последнего мускула — а просто… человеком. Тем, кто позволил себе расслабиться хоть на мгновение, кто смотрел на пейзаж не как наблюдатель, а как тот, кто пытается вспомнить, каково это — чувствовать.       — Красиво, — произнёс он, голос его прозвучал глухо, но мягко. — Слишком красиво.       Чонгук мельком взглянул на него, но не ответил. Чимин продолжал говорить, не требуя отклика, не ожидая сочувствия, просто озвучивая мысли, которые, возможно, давно сидели в нём, но не находили выхода.       — Я уже и забыл, что такое семья. — Он чуть склонил голову, следя за тем, как тени от деревьев плавно двигаются по земле. — Но когда мы приземлились сегодня… когда я увидел, как тебя встречали…       Он не договорил, но и так было понятно, что он хотел сказать. В этом голосе не было ни боли, ни тоски — просто констатация факта, как будто он говорил о погоде. Чонгук повесил рубашку в шкаф, аккуратно пригладил ткань и спросил, не оборачиваясь:       — Твои родители… какие они были?       Ответа сразу не последовало. Лишь продолжительное молчание, наполненное лёгким шумом ветра, пением птиц за окном, редкими звуками жизни за пределами этой комнаты.       — Хорошие, — наконец, сказал Чимин. Его губы дрогнули, словно он пытался улыбнуться, но вышло это как-то устало. — Просто хорошие люди. Простые. Они любили друг друга, любили меня.       Чонгук остановился, наблюдая за ним.              — Но слишком быстро ушли.       Чонгук чувствовал, как что-то неприятно сжалось внутри. Он видел, как Чимин сжал пальцы, как быстро спрятал руки в карманы, будто удерживая себя от желания сказать больше.       — По моей вине.       Чонгук резко вскинул голову.       — Что?       Чимин качнул головой, но в этот раз не было в его движении отстранённости, лишь нежелание продолжать.       — Подожди, ты…       — Это неважно, — его голос был ровным, но в нём звучало что-то… странное. Как будто за этой фразой скрывалось куда больше, чем он позволял себе сказать вслух.       Но это было важно. Потому что впервые за три года Чонгук видел, как Чимин показывает хоть что-то настоящее. Хоть немного приоткрывает шторку этого спектакля, который они разыгрывают. Чимин вдруг усмехнулся, но это была одна из тех усмешек, в которых нет ни радости, ни насмешки — только горечь.       — Бабушка, — тихо произнёс он. — Маленькая, хрупкая женщина, совсем как твоя Хенни. Она тоже приняла меня, заботилась, работала на двух работах, чтобы купить мне хорошую одежду. Чтобы меня не задевали в школе.       Чонгук не сразу нашёл, что сказать.       — Она…       — Тоже ушла, — оборвал его Чимин.       Чонгук крепче сжал пальцы, ощущая, как внутри неприятно холодеет. Он не знал всех деталей, не знал, как это случилось, но уже понимал главное. Пак Чимин, которого все знали как безупречного профессионала, которого коллеги называли «стервятником», а кто-то за глаза и вовсе «холодной сволочью», на самом деле слишком многое пронёс через себя. Чонгук хотел спросить больше. Но не стал. Не сейчас.       Не тогда, когда Чимин сам едва смог произнести это вслух.       Вечер опускался на землю мягким золотистым светом, превращая воду в зеркало, отражающее последние лучи заходящего солнца. В доме было оживлённо — тихий день сменился суетой, звуками шагов, смехом, приглушёнными голосами и мелодичным звоном бокалов. Чонгук первым освободил ванную, накинув чистую рубашку, заправленную в свободные брюки. Ничего вычурного, ничего особенного, просто удобная одежда, в которой он чувствовал себя комфортно. Чимин же, в своей привычной манере, выбрал строгий, но не офисный стиль. Тёмные брюки, слегка расстёгнутая рубашка с узким воротом, лёгкий пиджак, который не сковывал движений. Он не изменял своим привычкам, даже если находился в месте, где, казалось бы, не нужно было заботиться о внешнем виде. Укладывая на ходу волосы, он уже который раз бросал взгляд в окно, замечая, как к причалу пришвартовываются всё новые лодки, как прибывают люди, как шум становится всё громче.       — Нам давно пора, — заметил он, поправляя манжет.       Чонгук закатил глаза, но подчинился, застёгивая последние пуговицы. Когда они вышли на улицу, перед домом их встречали уже десятки людей — родственники, друзья семьи, соседи. Кто-то радостно обнимался, кто-то тепло здоровался, а кто-то просто улыбался, не торопясь прерывать чужие разговоры. Чимин почувствовал себя немного не в своей тарелке. Слишком много людей, слишком много шума, слишком много эмоций, которые, казалось, наполняли пространство, заставляя его чувствовать себя чужим. Он не привык к такому.       Пока к нему не подошёл парень с подносом, разносивший бокалы с шампанским.       — Добро пожаловать! — с улыбкой произнёс он, протягивая бокал.       Чимин кивнул, взял его и, даже не задумываясь, сделал несколько быстрых глотков. Тёплая терпкость алкоголя разлилась по горлу, чуть смягчив напряжение, что сидело в его плечах. Становилось легче. Он отошёл чуть в сторону, облокотившись о высокий стол, и стал наблюдать.       За тем, как дети бегают по двору, играя в свои бесконечные игры. За тем, как мужчины оживлённо обсуждают что-то, периодически хлопая друг друга по плечу. За тем, как женщины смеются, кивая в сторону своих мужей, переговариваясь между собой. За тем, как огоньки гирлянд, развешанных по периметру двора, мягко мерцают, создавая почти сказочную атмосферу. Он не принадлежал этому миру. Но, пожалуй, сегодня он мог позволить себе стать его частью. Хотя бы ненадолго.       Вечер растворялся в мягком мерцании гирлянд, развешанных вдоль террасы, и в приглушённой музыке, доносящейся из колонок, расставленных по двору. Здесь всё было не так, как привык Чимин. Не было ярких вспышек камер, натянутых улыбок или холодных формальных рукопожатий. Вместо этого — лёгкий шум голосов, задорный смех, детский визг где-то у края поляны, где, судя по всему, играли в догонялки. Чимин наблюдал за этим с едва уловимым интересом, пытаясь понять, когда в последний раз находился в подобной атмосфере. Семейный уют. Тёплый, живой, настоящий. Он всегда считал себя человеком, который умеет приспосабливаться, но вот сейчас ему казалось, что он не до конца понимает, куда попал. Здесь люди говорили прямо, не взвешивали каждое слово, они смеялись искренне, хлопали друг друга по плечу, обнимались просто так, без повода. Ему это казалось странным, почти неправильным. Он привык к выверенным репликам, к строгому контролю над эмоциями, к безукоризненному поведению, в котором каждый жест имел смысл. Здесь же люди просто… были собой. И он впервые за долгое время почувствовал, насколько ему это чуждо.       Но всё бы ничего, если бы не одно маленькое, но важное обстоятельство — Чонгук куда-то пропал.       Чимин не сразу обратил внимание на его отсутствие. Вначале тот ещё мелькал на периферии зрения — кто-то увлекал его в беседку, кто-то наливал ему выпивку, кто-то, размахивая руками, что-то эмоционально объяснял. Но в какой-то момент его просто не стало. И это было странно. Пак быстро осушил бокал шампанского, чувствуя, как алкоголь немного расслабляет, но не настолько, чтобы отвлечь от внутреннего напряжения. Он чувствовал себя чужим здесь, даже несмотря на тёплый приём.       — Если ты ищешь Чонгука, то он вряд ли сейчас появится, — вдруг раздался за спиной тёплый, чуть насмешливый голос.       Чимин медленно обернулся, встретился взглядом с высоким мужчиной, который смотрел на него с той самой лёгкой усмешкой, свойственной людям, знающим чуть больше, чем кажется. Он был на голову выше, с широкой улыбкой и уверенной манерой держаться.       — Ты кто? — спросил Чимин, даже не пытаясь скрыть скепсис. Мужчина рассмеялся, протягивая руку.       — Сэмюэл. Или просто Сэм. Кузен Чона.       Чимин коротко пожал протянутую ладонь, кивнув, всё ещё не до конца понимая, как к этому относиться.       — А ты его парень, — добавил Сэм, с лёгким дружеским любопытством. Чимин приподнял бровь. Его не удивил сам факт, что люди здесь знают о его существовании, но удивило то, как легко Сэм это произнёс. Без намёка на осуждение, без неловкости. Просто как данность.       — А ты уверен?       — Абсолютно. О тебе тут все знают.       Чимин склонил голову набок, чуть сощурив глаза.       — Так уж и все?       Сэм ухмыльнулся, допивая свой бокал.       — Ну, скажем так, ты — причина, по которой он не появлялся здесь три года. Думаю, этого достаточно, чтобы стать местной знаменитостью.       Чимин на долю секунды замер. Он даже не думал, что Чонгук рассказывал о нём. Конечно, он знал, что тот вряд ли скрывал свою личную жизнь, но чтобы выставлять его в таком свете…       — И каким же меня тут представляют?       Сэм снова усмехнулся, слегка качнув бокалом в воздухе.       — Полным идиотом.       Чимин закатил глаза, коротко хмыкнул и качнул головой.       — Ну, тут он не соврал.       Он снова взглянул на толпу, но Чонгука так и не было видно. Вот ведь засранец. Сам же Чон Чонгук стоял у массивного окна кабинета, чуть покачивая в руке бокал с густым янтарным виски. Напиток лениво стекал по стенкам хрусталя, отбрасывая теплые отблески на его пальцы, но он не обращал на это внимания. Взгляд был прикован ко двору, залитому мягким светом фонарей, к людям, чьи голоса и смех сливались в единую мелодию. Всё здесь было до боли знакомым, до черта родным. Это была его семья, его прошлое, от которого он сбежал, но которое, кажется, никогда не выпускало его из своих цепких лап. Он скучал по этим моментам, по этим людям, по их беззаботности и простому, искреннему теплу, но не признавался себе в этом. Не хотел. Как и не хотел признавать, что его снова тянет сюда — в этот дом, к этим людям, которых он когда-то покинул, к тем, кого, возможно, всё ещё не до конца отпустил.       — Ты три года не приезжал, — голос отца разрезал тишину кабинета, звуча ровно, но в нём угадывалась скрытая укоризна. Не обвинение, нет, скорее вопрос, на который тот ждал честного ответа. — Три года, Чонгук. Неужели тебе так невыносимо здесь?       Чонгук шумно выдохнул, делая медленный глоток, позволяя алкоголю мягко обжечь горло. Он знал, что этот разговор неизбежен. Знал, что отец не оставит всё как есть, не скажет «хорошо, сын, рад, что ты приехал». Он не был таким человеком. И, черт возьми, наверное, правильно.       — Я не горю желанием вести семейный бизнес, отец. Ты это знаешь, — его голос был ровным, но в нем читалось скрытое раздражение. — И ещё в придачу… Я гей. Я никогда не подарю тебе истинных наследников. Думаю, ты уже должен был это принять.       Джонатан вздохнул, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось спокойным, но глаза выдавали внутреннюю борьбу. Он никогда не был против его ориентации, но был против того, что сын так легко отмахивается от семьи, от своего наследия, словно это бремя, которое он обязан нести.       — Меня не волнует твоя ориентация, Чонгук, — наконец сказал он, с чуть заметной тяжестью в голосе. — Меня волнует другое. Почему именно он?       Чонгук медленно перевёл на него взгляд, слегка прищурив глаза.       — Кто?       — Чимин, — голос отца стал твёрже. Он знал, что этот вопрос прозвучит, но всё равно внутри что-то неприятно сжалось. Он сделал ещё один глоток, прикрывая глаза.       — Почему именно он? — продолжил Джонатан. — Ты всегда жаловался на него. Говорил, что он полная мразь. А теперь?.. Теперь вы вместе?       Чонгук не ответил сразу. Внутри всё пылало, но он держал себя в руках. Он не собирался давать отчёт за свои решения, но его раздражало, как отец ставил это под сомнение.       — Если ты лёг под него ради повышения, — голос Джонатана стал ледяным, — то это не тот сын, которого я знал и воспитывал. Бокал с виски хрустнул в пальцах, но Чонгук быстро разжал кулак, подавляя вспышку гнева. Он медленно вдохнул, затем поднял на отца холодный, непоколебимый взгляд.       — Не смей так говорить, — его голос был низким, угрожающим. — Даже ты не имеешь права так говорить о моём будущем муже.       На лице отца не дрогнул ни один мускул, но он слегка приподнял бровь.       — Муж?       Чонгук не отвёл взгляда, а наоборот — подался немного вперёд, будто бросая вызов.       — Да. Мы с Чимином обручены. Если ты не заметил кольца на моём пальце, то так уж и быть — фотографии с росписи вышлю тебе по электронной почте.       Отец смотрел на него долго, слишком долго, и в его взгляде смешались эмоции, которые Чонгук не пытался расшифровать. Он не хотел этого делать. Всё, что ему было нужно — это закончить этот разговор. И он его закончил.       Развернулся, громко хлопнул дверью, оставляя за спиной густое натянутое молчание. Парень вышел на улицу, сжимая в пальцах треснувший бокал, который холодил ладонь, но не помогал охладить гнев, бурлящий внутри. Остатки виски скользнули по горлу, оставляя после себя жгучее тепло, но даже это не давало той разрядки, в которой он нуждался. В висках стучало, перед глазами всё ещё стояла фигура отца, его хмурый взгляд, разочарованный голос. Глухие слова, что он не тот сын, которого воспитывал Джонатан Чон, продолжали звенеть в ушах, и от этого хотелось разбить что-нибудь к чертям. Но он не дал себе такой роскоши.       Он был напряжён до предела, сжат, как натянутая струна. Волосы слегка взъерошены, плечи напряжены, пальцы крепко держали бокал, так что тонкое стекло могло треснуть ещё больше. Чонгук поставил его на ближайший стол с таким гулким звоном, что многие обернулись, а музыка, кажется, даже приглушилась на пару секунд. Вокруг стоял гул разговоров, но он улавливал взгляды. Тяжёлые, заинтересованные, с оттенком любопытства и ожидания. Чувствовал, что на него смотрят.       Чимин, стоявший неподалёку, лениво повернул голову, скрестил руки на груди, изучающе следя за ним. Сэм, всё это время с ним разговаривавший, едва заметно приподнял бровь, будто только сейчас понял, что представление начинается. Но Чонгук не замечал их. Его мысли всё ещё крутились вокруг одного и того же — этой злости, что продолжала жечь изнутри, и желания сделать что-то необдуманное. И он сделал.       Шагнув к столу, Чонгук взял новую бутылку виски, небрежно сорвал пробку, налил в стекло, и прежде чем кто-то успел его остановить, осушил бокал одним глотком. Виски обожгло горло сильнее, чем в первый раз, но он даже не поморщился. Вместо этого шумно прочистил горло, приподнял голову и вдруг широко улыбнулся.       Ярко. Открыто. Но до черта фальшиво.       — Дамы и господа! — его голос разнёсся по двору, громкий, уверенный, цепляющий внимание с первых же секунд. — Все мои дорогие родственники! Раз уж мы сегодня в сборе, и мне не придётся повторять это дважды, то я бы хотел сообщить вам одну радостную новость.       Воздух натянулся, как струна. Чимин приподнял бровь, взглядом оценивая ситуацию, и, словно предчувствуя, к чему это идёт, неспешно сделал ещё один глоток шампанского. По лицам людей промелькнуло лёгкое удивление, кто-то перешёптывался, кто-то усмехнулся, но никто не перебивал. Чон дал себе пару секунд, смакуя нарастающее напряжение, затем лениво обвёл всех взглядом, и его улыбка стала шире. Теперь она больше походила на усмешку.       — Дело в том, что я давно влюблён в одного человека, — продолжил он, чуть наклоняя голову набок, будто бы всё это было лёгким разговором за чашечкой кофе. — И когда тот сделал мне предложение, протягивая кольцо… — он демонстративно поднял руку, так чтобы все могли видеть поблескивающий на безымянном пальце обручальный круг, — то я ни секунды не колебался с ответом.       Мгновенно во дворе стало тише. Все взгляды приковались к его руке, кто-то из женщин ахнул, кто-то из мужчин фыркнул, кто-то даже удивлённо хмыкнул. Интерес, смешанный с шоком, повис в воздухе. Чимин медленно выдохнул, прикрыл глаза на пару секунд, а затем вновь открыл их, позволяя своей улыбке стать ещё более искусной. В уголках губ мелькнула лёгкая тень сарказма.       — Так вот, — Чонгук повернул голову к нему, азартно сощурился, поднял бокал в своеобразном тосте и усмехнулся, — мы с моим парнем, Пак Чимином, обручены и планируем связать свои жизни узами брака. Верно, дорогой?       Он отсалютовал ему бокалом, ухмыляясь, наслаждаясь эффектом, который произвели его слова. По толпе пронёсся лёгкий ропот, а затем раздались бурные аплодисменты, одобрительные возгласы, кто-то начал поднимать бокалы, поздравляя. Чимин, прирождённый актёр в ситуациях, где это требовалось, мягко улыбнулся, чуть склонил голову набок, изображая сдержанное счастье, и, прижав руки к груди, слегка поклонился по привычке, давая понять, что принимает поздравления.       Всё шло идеально. Всё выглядело убедительно. И всё было сплошной ложью.       Чимин с той же безупречной улыбкой, сияющей уверенностью на лице отдал бокал Сэму, когда тот хлопнул его по плечу с довольным «Поздравляю!». Всё происходило, как в замедленной съёмке — кто-то смеялся, кто-то уже вовсю обсуждал их помолвку, кто-то возбуждённо перешёптывался, оценивая кольца на их пальцах, а кто-то с лёгким сомнением качал головой, словно не мог поверить, что это всё — не розыгрыш. Ещё пару часов назад Чимин даже не подозревал, что станет центром внимания на этой вечеринке, и уж точно не думал, что его объявят женихом. Но стоило ему подойти ближе к Чонгуку, и его голос, хоть и звучал громко, так, чтобы все слышали, на самом деле был предназначен только для одного человека.       — Я не думал, что ты выберешь такой способ объявления, милый, — произнёс он, вдруг смущённо улыбаясь, и на мгновение Чонгук застыл. Эту улыбку он раньше не видел.       Не натянутую, не издевательскую, не холодную, какой обычно была его ухмылка. Нет. В этот раз она выглядела настолько искренней, будто Чимин и правда счастлив. Будто ему нравится быть здесь, рядом с ним, будто он действительно горд тем, что может называть его своим. Внутри что-то ёкнуло, но Чонгук быстро отмахнулся от этого странного ощущения, напоминая себе, что это всего лишь часть игры. Чимин легко подхватил его под локоть, мягко потянул ближе и, не давая возможности ни на протест, ни на замешательство, просто склонил голову на его плечо. Чонгук не знал, зачем это было нужно — для правдоподобности или потому, что он действительно хотел так стоять, но эта близость вдруг показалась естественной. Как будто они всегда так делали.       Толпа взорвалась овациями, кто-то громко засвистел, кто-то рассмеялся, а кто-то радостно поддержал их объятие бокалом шампанского, звонко ударяясь стеклом о стекло. Казалось, эмоции людей разлились в воздухе волной тепла, искреннего счастья, семейной поддержки. Всё выглядело бы идеально, если бы в этот момент Чонгук не услышал голос, который невозможно было проигнорировать.       — ГОРЬКО! — завопила бабушка Хенни с таким энтузиазмом, что на секунду перекрыла даже музыку.       Словно в замедленной съёмке, толпа будто разом подхватила этот крик. Кто-то сначала нерешительно, кто-то смущённо посмеявшись, но вскоре уже все начали скандировать: «Горько! Горько!» Анна в этот момент лишь хитро улыбнулась, хлопнув в ладоши, и громче всех поддержала призыв. И вот теперь они оба действительно замерли.       Оба встретились взглядами. Они знали, что эта игра требует жертв, но… чёрт возьми, они ведь не обсуждали этого. Их контракт, пусть и фиктивный, не подразумевал поцелуев, не требовал столь откровенных проявлений чувств. Всё должно было выглядеть убедительно, но в рамках разумного. А сейчас… Чимин быстро поднял голову, не давая себе времени на размышления. Он слегка привстал на носочки, легко, словно невесомо, будто Чонгук был значительно выше, и, прежде чем кто-то начал требовать поцелуя громче и настойчивее, склонился к нему и коснулся губами щеки. Коротко. Легко. Почти невесомо.       Казалось бы, всё. Но нет.       — Да что вы как дети?! — громогласно воскликнула Хени, подбоченившись, и в её голосе читалась неподдельная обида. — Целуйтесь уже по-настоящему, в засос!       Толпа снова взорвалась хохотом, поддерживая её идею, а затем вокруг раздались восторженные выкрики: «Давайте, не стесняйтесь!», «Что вы как школьники, вы же обручены!», «Поцелуй его уже!»       Чонгук резко посмотрел на Чимина. Чимин на него. Толпа замерла. И, чёрт возьми, выбора больше не оставалось.       Толпа продолжала скандировать, смеяться, выкрикивать подбадривающие фразы, но для них двоих весь этот шум вдруг растворился в воздухе, будто кто-то резко убрал громкость. Всё, что существовало в этот момент — это только они. Только тёплые оттенки огней, только их тяжёлое дыхание, только напряжённый взгляд, которым они смотрели друг на друга, будто пытались понять, стоит ли делать этот шаг. Чонгук глубоко вдохнул, медленно повернулся всем корпусом к Чимину, не сводя с него внимательного взгляда. Чимин смотрел в ответ, его глаза были прищурены, губы едва дрогнули, а в выражении лица читалось напряжение, смешанное с чем-то ещё, неуловимым, непонятным.              Чонгук раньше не замечал в его взгляде ничего, кроме холода, высокомерия, той самой надменности, которую Чимин носил, словно второй костюм. Но сейчас… Сейчас он видел в этих глазах что-то другое. Незнакомое, непривычное, но от этого не менее цепляющее. Чимин не отступил, не стал отводить взгляда, наоборот — сам чуть подался вперёд, будто без лишних сомнений принимая неизбежность происходящего. Их лица сблизились настолько, что Чон ощущал тёплое, прерывистое дыхание Чимина, смешанное с тонким ароматом его парфюма, шампанского и чего-то ещё, более тёплого, более живого. Ещё мгновение, ещё полшага — и их губы коснулись друг друга.       Короткий, почти невесомый контакт, легкий, как касание ветра. Всё в этом моменте должно было быть простым, наигранным, сделанным для публики. Но почему-то внутри пробежала дрожь. Чонгук почувствовал, как у него едва заметно пересохло в горле, а где-то в животе скрутило тугой узел, но он не мог определить, из-за чего именно. Они оба чуть прищурились, слыша восторженные возгласы и крики позади, но никто из них не двинулся, никто не сделал шаг назад. Пак вдруг осознал, что его сердце стучит слишком громко, слишком гулко отдаётся в ушах, а на коже бегут непонятные мурашки. Это было давление толпы? Или что-то другое? Он не знал. Но точно знал одно — губы Чонгука были тёплыми. До абсурда тёплыми. Мягкими, будто сотканными из воздуха и чего-то сладкого, пряного, чего-то, что заставляло его на секунду задержаться, не спешить разрывать этот контакт.       Его рука почти на автомате поднялась, медленно скользнула вверх по чужой щеке, а затем обвила массивную шею, пальцы на мгновение зарылись в волосы на затылке, и Чимин едва заметно притянул его ближе. Чонгук не отстранился. Напротив. Его ладони мягко, но уверенно легли на талию Чимина, тепло его пальцев пробилось сквозь ткань рубашки, пробежав жарким электрическим разрядом вдоль позвоночника. Их тела соприкоснулись, и вдруг этого оказалось недостаточно. Чон вдруг почувствовал, как задыхается. Задыхается в этих пухлых губах, в их мягкости, в их медленной, но завораживающей податливости. Он не знал, как это произошло, но его пальцы сжались сильнее, а дыхание стало сбиваться с каждым новым движением. Всё должно было быть просто — лёгкий, непринуждённый поцелуй ради публики, ради того, чтобы развеять все сомнения. Но теперь его рука уже крепче сжимала чужую талию, а Чимин, вместо того чтобы отстраняться, наоборот, ещё настойчивее подался вперёд.       Воздух между ними стал липким, тёплым, тяжёлым. Тепло. Невыносимо жарко.       Чимин вдруг медленно провёл языком по нижней губе Чонгука, мягко, почти дразняще, пробуя на вкус это новое ощущение. Чонгук машинально приоткрыл рот, прежде чем осознал, что делает. Всё внутри сжалось в напряжённый ком, но он даже не понял, кто первый перешёл грань.       Они оба просто поддались.       Поцелуй стал глубже, насыщеннее, пробирающий до самых нервных окончаний. В этом не было ничего робкого, ничего стеснительного — только сжатые пальцы на чужой талии, только жар, только неожиданная, но такая естественная жадность, заставляющая их теряться в этом моменте. Толпа вокруг смеялась, хлопала в ладоши, кто-то продолжал кричать «горько!», но для них всё это звучало где-то на фоне, приглушённо, далеко. Это не было игрой. Не сейчас.       Чонгук не знал, сколько это длилось — секунду, две, вечность. Он лишь понял, что когда Чимин медленно отстранился, выдыхая чуть шумнее обычного, когда их взгляды встретились снова, а губы всё ещё были чуть припухшими, что-то изменилось. И даже толпа, восторженно аплодирующая, уже не имела к этому никакого отношения.