Шум твоего сердца

Утро после дождя всегда пахнет по-особенному. Маринетт проснулась раньше будильника — с ней такое случалось редко, почти никогда. Обычно она воевала с подушкой до последнего, пока мамин голос или звонок телефона не вытаскивали её из объятий сна. Но сегодня что-то было иначе. Она открыла глаза в шесть тридцать семь и поняла, что больше не заснёт. Несколько минут она просто лежала, глядя в потолок. На балках всё так же висели эскизы — силуэты платьев, наброски жакетов, прошлогодние неудачные попытки создать «что-то гениальное». Но теперь среди них появился новый. Тот самый, что она нарисовала вчера вечером, — двое под зонтом, его рука на её щеке, дождь, растворяющий мир вокруг них. Она приколола его булавкой прямо над кроватью, чтобы видеть первым делом, открывая глаза. Губы всё ещё помнили. Или ей это только казалось? Маринетт коснулась их пальцами — нет, не казалось. Где-то на молекулярном уровне что-то изменилось. Словно поцелуй оставил на ней невидимый след, который она будет носить до конца жизни. Она рывком села на кровати. Хватит. Хватит лежать и глупо улыбаться в потолок. Сегодня обычный день. Обычный учебный день. Она увидит его в коридоре, они поздороваются — может быть, даже перекинутся парой слов, — и всё. Никаких драм. Никаких ожиданий. Но когда она спускалась по лестнице, считая ступеньки — раз, два, три… десять, — её шаги были легче, чем обычно. А когда вошла на кухню и увидела маму, сидящую за столом с чашкой чая, то улыбнулась — искренне, а не той натянутой улыбкой, к которой они обе привыкли за последние полгода. — Доброе утро, мам. Сабина подняла глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на удивление. — Доброе утро, дорогая. Ты сегодня рано. И… — она сделала паузу, вглядываясь в лицо дочери с тем особым материнским чутьём, которое не обманешь, — …ты светишься. Что-то случилось? — Ничего, — Маринетт пожала плечами и потянулась за круассаном, оставшимся со вчерашнего дня. — Просто выспалась. Сабина ничего не сказала, но её губы тронула слабая, почти забытая улыбка. Та самая, которую Маринетт не видела с тех пор, как пекарня закрылась. Она ничего не спросила — китайская мудрость, унаследованная от предков, учила её не давить. Если дочь захочет — расскажет сама. Маринетт быстро позавтракала, поцеловала маму в макушку и выскочила за дверь. Утренний Париж встретил её свежестью — лужи на мостовой, мокрые листья на тротуарах, запах озона, всё ещё висящий в воздухе. Город выглядел умытым и обновлённым, словно вчерашний дождь смыл не только пыль, но и все тревоги. Она шла быстрее обычного. Не потому что опаздывала. Просто ей вдруг не терпелось оказаться в лицее. И это было совершенно новое ощущение.

***

Особняк Агрестов в это утро был тих, как всегда. Но тишина стала другой. Адриан заметил это не сразу. Он проснулся в семь ноль-ноль — ровно за минуту до того, как бесшумная система климат-контроля повысила температуру в спальне на полградуса. Всё как всегда: безупречный порядок, ни пылинки, ни складки. Но что-то было не так. Вернее, что-то было так, как не было уже давно. Он чувствовал себя… странно. Не хорошо и не плохо. Просто странно. Словно внутри него что-то сдвинулось с мёртвой точки. Словно какой-то крошечный, но важный механизм, заржавевший от долгого бездействия, вдруг снова начал работать. Он сел на кровати и посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые вчера касались её щеки. Её волос. Её губ. Он помнил каждое ощущение с пугающей ясностью — температура её кожи, лёгкая дрожь, пробежавшая по её телу, когда он к ней прикоснулся. Влажность её волос. Запах — не духов, а чего-то более тонкого, более настоящего. Может быть, шампуня с ароматом кокоса. Или просто её собственный запах, который он не мог ни с чем спутать. Он зажмурился и мотнул головой. Чёрт. Он сходит с ума. Он, Адриан Агрест, наследник империи, человек, который три года не позволял себе никаких эмоций, сейчас сидит на кровати и сходит с ума по девушке, с которой поцеловался один раз. Один раз. Он встал и подошёл к окну. За стеклом расстилался сад — безупречные газоны, подстриженные кусты, мраморный фонтан в центре. Всё это было его. И в то же время — не его. Он никогда не чувствовал себя здесь дома. Дом — это там, где пахнет выпечкой и где на балках висят эскизы. Дом — это мансарда над закрытой пекарней, где он вчера даже не был, но которую уже считал чем-то вроде святилища. — Адриан, — раздался из динамика голос Натали. — Через пятнадцать минут завтрак. Ваш отец хотел бы видеть вас. — Буду, — коротко ответил он. Отец. Габриэль Агрест. Мысль о нём мгновенно отрезвила. Если отец узнает… Нет, лучше не думать. Просто не думать. Просто жить этот день, а там — будь что будет. Он оделся быстро — джинсы, футболка, та же серая толстовка, что и вчера. Горничная ещё не успела её забрать в стирку, и он был этому рад. Толстовка пахла дождём. И чуть-чуть — ею. Завтрак проходил в малой столовой. Габриэль уже сидел во главе длинного стеклянного стола, просматривая что-то в планшете. Его лицо, как всегда, было непроницаемым. Ни одной лишней эмоции. Ни одного намёка на тепло. — Доброе утро, отец. — Доброе, — Габриэль не поднял глаз. — Как успехи в лицее? — Всё хорошо. — Надеюсь, ты не привлекаешь лишнего внимания. Твой имидж — это имидж Дома Агрест. «Имидж». Снова это слово. Оно резануло сильнее обычного. Потому что вчера, под дождём, не было никакого имиджа. Был только он. Только она. Только то, что случилось между ними, — настоящее, неотфильтрованное, живое. — Я помню, отец, — сказал Адриан, и его голос прозвучал ровно. Габриэль наконец поднял глаза. На мгновение их взгляды встретились, и Адриану показалось, что отец хочет что-то сказать. Что-то не о контрактах, не о коллекциях, не об имидже. Что-то человеческое. Но момент прошёл. Габриэль снова уткнулся в планшет, и Адриан остался наедине со своим нетронутым круассаном. Он думал о том, что завтракать в тишине, когда напротив сидит отец, — совсем не то же самое, что сидеть на кухне, где пахнет чаем и где мама, пусть и с грустными глазами, но всё же рядом. Он думал о том, что, наверное, дом — это не место. Дом — это люди. И ему до боли хотелось снова её увидеть.

***

Лицей Франсуазы Дюпон встретил их обычным утренним гулом. Но сегодня этот гул казался Маринетт другим. Более живым. Более насыщенным. Она шла по коридору и впервые за долгое время замечала детали: трещину на стене в форме буквы «М», солнечный луч, пробивающийся сквозь пыльное окно, смех первокурсниц, столпившихся у шкафчиков. Весь мир словно прибавил яркости. Или, возможно, яркость прибавилась в ней самой. — Ты сегодня какая-то подозрительная, — заявила Алья, перехватывая её по пути к кабинету литературы. — Улыбаешься без причины. Смотришь в окно. Не ворчишь на мои журналистские планы. Что случилось? — Ничего не случилось, — Маринетт пожала плечами, стараясь выглядеть как можно более безразличной. — Просто хорошая погода. — Погода? — Алья скептически прищурилась. — После вчерашнего ливня? Ну-ну. К счастью, прозвенел звонок, и Маринетт была спасена от дальнейших расспросов. Она скользнула в класс и заняла своё место у окна. Сердце колотилось — она знала, что литература у них общая с параллельным классом. Знала, что он будет где-то здесь. И когда дверь открылась и в аудиторию вошли ученики, она невольно задержала дыхание. Адриан появился одним из последних. Он был в той же серой толстовке, и его волосы, всё ещё слегка влажные, были небрежно зачёсаны назад. Он скользнул взглядом по классу, и их глаза встретились. Это длилось всего секунду. Может, две. Но за эту секунду между ними пронеслось всё: вчерашний дождь, его вопрос, её ответ, его губы, прикосновение, вспышка. Маринетт почувствовала, как щёки заливает краска, и быстро отвернулась к окну. Она не видела, как Адриан, проходя к своему месту, запнулся о портфель Нино и едва не упал. Не видела, как он потом сидел с глупой улыбкой, не слыша ни слова из лекции мадам Бюстье. Не видела, как он рисовал что-то на полях тетради — что-то, отдалённо напоминающее два силуэта под зонтом. Но она чувствовала его присутствие. Каждую минуту. Каждую секунду. Словно между ними натянулась невидимая нить, которая вибрировала от малейшего движения. — Мадемуазель Дюпэн-Чэн, — голос мадам Бюстье вырвал её из размышлений. — Может быть, вы всё-таки ответите на вопрос? Маринетт моргнула. Класс смотрел на неё. Алья — с любопытством. Хлоя Буржуа — с ехидной усмешкой. Адриан — с тревогой. — Простите, мадам, я… — Я спросила, какие темы поднимает Гюго в романе «Человек, который смеётся». Но, судя по вашему отсутствующему виду, вы сегодня не с нами. По классу прокатились смешки. Маринетт готова была провалиться сквозь землю. — Основная тема — противостояние внешней красоты и внутреннего уродства, — раздался вдруг ровный голос с задних рядов. — А также критика аристократического общества. Гуинплен физически обезображен, но духовно чист, в то время как аристократы прекрасны снаружи, но прогнили изнутри. Все головы повернулись к Адриану. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и говорил спокойно, уверенно — словно читал лекцию в университете, а не сидел на уроке литературы. Мадам Бюстье удивлённо приподняла бровь: — Очень хорошо, мистер Агрест. Однако вопрос был адресован не вам. — Прошу прощения, мадам. Просто эта тема кажется мне… важной. Маринетт не могла поверить своим ушам. Он только что спас её. Публично. Перед всем классом. И, судя по тому, как на него смотрела Хлоя Буржуа, — это не прошло незамеченным. Мадам Бюстье вздохнула и вернулась к лекции. Маринетт бросила на Адриана быстрый взгляд через плечо. Он смотрел на неё. И уголки его губ были чуть приподняты — та самая, едва заметная улыбка, которая теперь предназначалась только ей. «Спасибо», — беззвучно прошептала она одними губами. «Не за что», — так же беззвучно ответил он. И весь оставшийся урок она чувствовала на себе его взгляд — не тяжёлый, не давящий. Тёплый. Как солнечный луч, пробивающийся сквозь облака.

***

На перемене Алья прижала Маринетт к шкафчику и потребовала объяснений. — Ладно, колись, — её глаза горели решимостью. — Что происходит между тобой и Агрестом? — Ничего, — Маринетт попыталась изобразить невинность, но, судя по скептическому взгляду подруги, не преуспела. — Ничего? Он только что спас тебя от позора на глазах у всего класса! Он смотрит на тебя как… как… я даже не знаю, с чем сравнить! Как на произведение искусства, которое он боится повредить! — Ты преувеличиваешь. — А вчера? Ты побежала за ним во дворик. Я видела. Маринетт закусила губу. Скрывать что-то от Алья было всё равно что пытаться спрятать слона в спичечном коробке — бессмысленно и нелепо. Её подруга обладала журналистским чутьём, которое не обманешь. — Мы просто… поговорили, — сказала она наконец. — О жизни. О семьях. О всяком. — И? — И ничего. Он оказался не таким, как я думала. — Каким же? — Человечным, — Маринетт сама удивилась, как легко это слово сорвалось с губ. — Он человек, Алья. Не кукла с обложки. Не мажор. Просто человек, которому очень, очень одиноко. Алья замолчала. Её энтузиазм сменился чем-то более серьёзным. Она смотрела на подругу и видела то, чего не замечала раньше: Маринетт изменилась. Что-то в ней сдвинулось, смягчилось, раскрылось. — Ты в него влюбилась, — тихо сказала Алья. Это был не вопрос. Маринетт хотела возразить. Хотела сказать, что это глупо, что прошло всего две недели, что она не может себе этого позволить, что у неё другие приоритеты и цели. Но слова застряли в горле. Потому что Алья была права. И врать лучшей подруге, а тем более — врать себе самой, она не умела. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Может быть. Но это ничего не меняет. Мы слишком разные. У нас слишком разная жизнь. — Разная жизнь? — Алья фыркнула. — Подруга, да ты посмотри на него! Он смотрит на тебя так, будто ты — единственный настоящий человек в этом мире. Думаешь, ему есть дело до того, что вы «разные»? — Алья… — И потом, — перебила та, — разве любовь не для того, чтобы преодолевать разницу? Маринетт не нашлась с ответом. Прозвенел звонок, и Алья, многозначительно подмигнув, умчалась на свой урок журналистики. А Маринетт осталась стоять у шкафчика, чувствуя, как внутри неё что-то рушится и одновременно строится заново. Любовь. Она даже мысленно боялась произносить это слово. Оно было слишком громким. Слишком ответственным. Слишком опасным. Но, кажется, оно уже произнесло себя само.

***

В тот же день, после уроков, Адриан нагнал её у выхода. — Маринетт, подожди. Она обернулась — и снова это чувство: сердце замирает, мир вокруг бледнеет, и остаётся только он. Его зелёные глаза. Его чуть растрёпанные волосы. Его руки, которые он держал в карманах толстовки, словно боялся, что они сделают что-то помимо его воли. — Да? — Я хотел спросить… — он замолчал, подбирая слова. Было видно, что ему трудно. Что каждое слово даётся с усилием. — Ты не жалеешь? О вчерашнем? Маринетт покачала головой: — Нет. Не жалею. — Я тоже, — выдохнул он с явным облегчением. — Я боялся, что ты передумаешь. Что это было… случайностью. Что сегодня ты пройдёшь мимо и сделаешь вид, что ничего не было. — Я не умею делать вид, — сказала она. — Я вообще плохая актриса. — Это хорошо, — он улыбнулся — на этот раз шире, смелее. — Потому что я тоже не умею. Они стояли друг напротив друга, и между ними снова повисла та самая тишина — наэлектризованная, наполненная невысказанными словами. Ученики обтекали их с двух сторон, не обращая внимания. Кто-то смеялся. Кто-то обсуждал контрольную. Мир жил своей жизнью, а они всё стояли и не могли разойтись. — Может… — начал Адриан и осёкся. — Что? — Может, повторим? — он неловко повёл плечом. — Прогулку, я имею в виду. Не под дождём. Просто… погуляем. Где-нибудь. — Сегодня? — Если ты свободна. Маринетт вспомнила про портфолио. Про эскизы, которые нужно закончить. Про манекен, который она обещала себе купить на этой неделе. Вспомнила — и тут же выбросила из головы. Иногда плевать на планы. Иногда нужно просто жить. — Хорошо, — сказала она. — Давай погуляем. И когда Адриан улыбнулся — широко, открыто, почти по-детски, — Маринетт поняла: она пропала. Окончательно и бесповоротно.

***

Они гуляли по набережной Сены. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Вода в реке была спокойной, почти зеркальной, и в ней отражались старые мосты, баржи и силуэты редких прохожих. Пахло рекой, осенью и жареными каштанами — где-то неподалёку работал лоток уличного торговца. Они шли медленно, не касаясь друг друга, но держась достаточно близко, чтобы чувствовать тепло. Разговор тёк лениво, перескакивая с одной темы на другую: школьные предметы (Адриан ненавидел химию, Маринетт — историю), любимые фильмы (оба неожиданно оказались поклонниками старого французского кино), детские мечты. — Я хотела стать кондитером, — призналась Маринетт, и её голос прозвучал задумчиво. — Как папа. Когда была маленькая, всё время крутилась на кухне. Папа давал мне месить тесто, а мама учила делать фигурки из марципана. У нас была традиция: каждое воскресенье мы пекли что-то новое. Экспериментировали. — Почему же стала дизайнером? — спросил Адриан. — Потому что в какой-то момент поняла: кондитер создаёт красоту, которая исчезает. Съедают — и нет её. А одежда… — она оживилась, и её глаза загорелись тем самым огнём, который он уже начинал узнавать. — Одежда остаётся. Она живёт. Она может сделать человека счастливым на целый день, на месяц, на годы. Это как… как маленькое чудо, которое можно надеть. — А я не знаю, кем хочу стать, — сказал Адриан после паузы. — Но ты же наследник. Разве не очевидно? — Очевидно для всех, кроме меня, — он горько усмехнулся. — Отец хочет, чтобы я занялся бизнесом. Модой. Тем, чем занимается он. Но я… я даже не знаю, люблю ли я моду. — А что ты любишь? Адриан задумался. Честно, по-настоящему задумался — возможно, впервые за долгие годы. Что он любил? Фехтование? Да, но это скорее привычка, способ выпустить пар. Музыку? Он играл на фортепиано, но это было скорее ожиданием отца, чем его собственным выбором. — Кажется, я люблю тишину, — сказал он наконец. — Тишину? — Не ту, что у меня дома. А другую. Ту, что наступает, когда ты рядом. Слова повисли в воздухе. Маринетт остановилась и посмотрела на него. В закатном свете его лицо казалось почти нереальным — словно сошедшим с полотна художника эпохи Возрождения. Но его глаза были настоящими. Слишком настоящими. В них плескалось столько всего, что ей стало страшно. — Адриан… — начала она. — Прости, — он покачал головой и отвёл взгляд. — Я слишком много говорю. Это всё… непривычно. Я не привык ни с кем разговаривать. — Ты не слишком много говоришь. Ты вообще мало говоришь. Но когда говоришь — это важно. Я слушаю. Правда. — Почему? — он посмотрел на неё с искренним недоумением. — Почему ты вообще со мной возишься? Ты могла бы дружить с кем угодно. Ты талантливая, красивая, у тебя есть Алья, у тебя есть цели. А я… я просто сломанный мальчик из богатой семьи. Маринетт почувствовала, как внутри что-то сжимается. Сломанный мальчик. Он действительно так себя видел. Не наследником, не принцем, не звездой рекламных щитов. А сломанным мальчиком. Она взяла его за руку. Просто взяла — без предупреждения, без разрешения. Его пальцы были прохладными на осеннем ветру, но она сжала их, и он ответил на пожатие — осторожно, словно всё ещё боялся поверить. — Ты не сломанный, — сказала она тихо. — Ты просто… замёрзший. И, кажется, я тоже. Мы оба замёрзшие. Но вместе, — она улыбнулась краешком губ, — вместе, может быть, согреемся. Адриан долго смотрел на неё. Так долго, что она начала смущаться и уже хотела отдёрнуть руку. Но он не позволил. Переплёл свои пальцы с её — неуклюже, неловко, но решительно. — Ты удивительная, Маринетт Дюпэн-Чэн, — сказал он. — Ты тоже ничего, Адриан Агрест, — ответила она с вызовом. — Для сломанного мальчика. И он рассмеялся. Впервые за очень, очень долгое время — искренне, открыто, запрокинув голову. Его смех разнёсся над Сеной, и проходившая мимо пожилая пара улыбнулась, глядя на двух подростков, держащихся за руки на фоне парижского заката. Они ещё долго гуляли. Купили каштаны у уличного торговца — горячие, обжигающие пальцы, пахнущие дымом и осенью. Посидели на скамейке у Нотр-Дама, глядя на горгулий, которые молча наблюдали за городом с высоты. Поговорили обо всём и ни о чём. И когда на Париж опустились сумерки, Адриан проводил её до дома. Снова. Как вчера. Но в этот раз у двери они не целовались. Просто стояли, держась за руки, и не хотели отпускать. — Завтра увидимся? — спросил он. — Завтра выходной. — Точно, — он, казалось, искренне расстроился. — Тогда… послезавтра? — Послезавтра, — кивнула Маринетт. — В лицее. — Я буду считать часы. — Это слишком романтично. Ты уверен, что ты не шпион, засланный Альей? — Клянусь честью, — он приложил руку к сердцу, и она снова улыбнулась. Они попрощались. Маринетт поднялась в свою мансарду и, не включая свет, подошла к окну. Он всё ещё стоял на улице, глядя на её тёмные окна. Она помахала ему рукой — он помахал в ответ. И только после этого ушёл. В доме было тихо. Но это была хорошая тишина. Наполненная. Живая. Маринетт легла в кровать и долго смотрела в потолок, вспоминая каждую минуту этого дня. Его слова. Его улыбку. Его смех. Тепло его руки. «Может быть, согреемся», — повторила она про себя. И впервые за долгое время поверила, что это возможно.

***

Габриэль Агрест в тот вечер работал допоздна. Кабинет тонул в полумраке. Горела только настольная лампа, освещая эскизы новой коллекции, разложенные на столе. Линии были безупречны. Ткани — инновационны. Силуэты — архитектурно выверены. Но сам Габриэль чувствовал странную пустоту, которую не могли заполнить никакие профессиональные успехи. Он отложил карандаш и подошёл к окну. За стеклом простирался ночной Париж — огни, движение, жизнь. Где-то там, в этом городе, его сын. Его единственный сын, с которым он не разговаривал по-настоящему уже три года. Габриэль помнил тот день. День, когда Эмили не стало. Он помнил, как закрылся в кабинете и не выходил сутки. Как потом, когда вышел, Адриан смотрел на него — ждал объяснений, утешения, хоть какого-то проявления чувств. Но Габриэль не смог. Что-то внутри него сломалось в тот день. Или, наоборот, застыло навсегда. Он знал, что поступает неправильно. Знал, что сын страдает. Но каждый раз, когда он пытался заговорить, слова застревали в горле. Вместо них выходили сухие распоряжения и напоминания об имидже. Имидж — это единственное, что у него оставалось. Единственное, что он мог контролировать. Сегодня ему доложили, что Адриан вернулся домой поздно. Что он гулял по набережной с какой-то девушкой. Служба безопасности, разумеется, следила за наследником — это было условие, на котором Габриэль согласился отпустить его в обычную школу. Он запросил фото. С экрана на него смотрела та самая девушка, которую он видел на просмотре портфолио для стипендии в Лицее Искусств. Маринетт Дюпэн-Чэн. Талантливая. Перспективная. Из простой семьи. Габриэль долго разглядывал снимок. Двое на фоне заката. Его сын держит её за руку. Улыбается. Последний раз он видел улыбку Адриана три года назад. — Натали, — произнёс он в селектор. — Да, мистер Агрест? — Подготовьте досье на Маринетт Дюпэн-Чэн. Полное. Всё, что можно найти. Семья, финансы, связи. Всё. — Будет сделано. Габриэль отключил связь и снова посмотрел на экран. На лице его сына, застывшем в пикселях, светилось что-то, чего он сам давно не испытывал. Надежда. И Габриэль не знал, радоваться этому или бояться.