Горячее партнерство

«Но этому парню, наверное, лет пятьдесят, да? Ты уверена, что с обычными детьми проблем не возникнет?» — спросила Леди. Она сидела перед столом, осторожно прислонившись к нему, ее обнаженный торс был ярко-красным от ожогов. Полотенце, крепко прижатое к груди, служило импровизированным щитом для сохранения скромности. Прохладное дерево под ее животом резко контрастировало с раздражающим жаром ее кожи. — Он еще совсем ребенок. Посмотри на него, — ответил Данте, направляя взгляд Леди в сторону бара. Маленький мальчик, улыбаясь от уха до уха, с удовольствием уплетал клубничное мороженое. На нем была та самая черная футболка, которую Данте купил в больнице, с надписью «Вот как выглядит отличный папа», которая свисала с его крошечных плеч, как огромная ночная рубашка. Охотник начал втирать прохладный успокаивающий бальзам в обожженную спину Леди, кожа которой была грубой и нежной после огня. Она тихо застонала от боли. «Хватит ныть, принцесса. Я не виноват, что ты продолжаешь издеваться над своим резиновым телом», — поддразнил ее Данте. Леди надула губы, уязвленная гордость не давала ей покоя. Она уже намазала мазью все, до чего смогла дотянуться, но спина оставалась вражеской территорией. Ей пришлось проглотить свою гордость и попросить напарника о помощи, молча смирившись с унизительным напоминанием о человеческих ограничениях по сравнению с почти неуязвимостью полудемона. С этой реальностью она, хоть и неохотно, училась жить. Энцо без стука ворвался в комнату. “Привет, Энцо. Какие новости?” — небрежно спросил Данте, сосредоточенный на своей задаче. “О-хо, прикройся, я же тонкая натура!” — воскликнул Энцо, радуясь при виде Леди. “Похоже, наши голубки по-настоящему сблизились”, — добавил он с насмешкой. Оба охотника одарили его одинаково равнодушным взглядом. — Это мазь от ожогов, — сухо ответила Леди. — Уверяю тебя, это гораздо скучнее, чем ты себе представляешь. Энцо плюхнулся на диван, поставив мокрые ботинки на кофейный столик. Его глаза подозрительно сузились, когда он увидел ребенка-демона, который улыбался ему с полным ртом мороженого. — Откуда взялся этот ребенок? — недоверчиво спросил он. — Меня зовут Кристофер! — радостно прощебетал мальчик, прежде чем отправить в рот очередную ложку. — Из того приюта в глуши, в пятнадцати кликах отсюда, — ответил Данте, не отвлекаясь от работы. — Из того, который забросили лет пятьдесят назад? — Энцо нахмурился. — Да, из того самого. — Так этот парень... — Не совсем человек. Но он безобидный. Я беру ответственность на себя, — заключил Данте. Он закончил втирать мазь, затем потянул за край полотенца, за которое держалась Леди, чтобы вытереть руки. Она возмущенно вскрикнула: он едва не оставил ее полностью обнаженной. «Я бы хотела сохранить хоть какое-то подобие достоинства», — проворчала она. «Я уже все видел», — заявил Данте с обезоруживающей невозмутимостью и растянулся на соседнем диване. Щеки Леди запылали. Он впервые так открыто намекнул на то, что застал ее голой в ванной, да еще и перед самой неподходящей аудиторией: Энцо, коренастым коротышкой, чей похотливый взгляд уже вызывал у нее сильное раздражение. “А он?” — напряженно спросила Леди, метнув взгляд в сторону Энцо. “Не волнуйся, принцесса. Я оставил эту привилегию только для себя”, — ответил Данте с самодовольной ухмылкой. “Я бы предпочла, чтобы так и оставалось”, — огрызнулась она, сверля его взглядом. “Ах, какое напряжение в воздухе…” Энцо хихикнул, довольный их препирательством. “Так что там за новости?” — повторил Данте, полностью игнорируя обиженное бормотание своего напарника. — Верно. Я покопался в архивах кладбища, — начал Энцо. — Финансирование полностью поступает от Фонда Гарольда Сент-Джуда. Этот парень — невероятно богатый филантроп, очень набожный, известный тем, что вкладывает деньги в церкви, больницы, благотворительные организации и так далее. Публично неприкасаемый. Настоящий святой. Он сделал паузу. «На мой взгляд, это не похоже на ритуал мирового господства или на превращение Земли в филиал ада». «Либо он очень хорошо скрывает свои намерения, либо искренне верит, что работает на благо человечества», — задумчиво заключил Данте. — Нам придется разобраться с разными местами, которые он отремонтировал или построил, — добавила Леди, по-прежнему неловко устроившись на столе. — У тебя есть список? — Примерно такой же длинный, как моя рука, — вздохнул Энцо. — О, значит, не такой уж и длинный, — пробормотал Данте. — Ха-ха, уморительно, — огрызнулся Энцо. — И что еще хуже, эти объекты разбросаны по нескольким странам. Идея о том, что локации могут находиться в разных странах, означала огромный объем работы. Бродить вслепую было невозможно. Данте выпрямился, его взгляд стал более сосредоточенным, когда он поднес руку к подбородку. «Ритуал основан на пентаграмме. Это значит, что нам не хватает четырех точек: четырех одинаковых порталов. Центр — это точка разрыва, — сказал он. — Как только мы найдем вторую точку, мы поймем масштаб». «Сначала мы фильтруем по странам, — добавила Леди. — Только те, где Фонд финансировал проекты. Затем мы ищем места такого же масштаба, как это кладбище. Надпись там была довольно большая». — А мэр? — спросил Данте. — На момент инаугурации, тридцать лет назад, он жил далеко отсюда, — ответил Энцо. — Так что, если только у него нет друзей в Фонде, он, скорее всего, не в деле, — заключил Данте. Энцо хлопнул в ладоши и с усилием поднялся. «Ладно! У меня еще куча работы, — объявил он. — На этот раз мы имеем дело с крупной рыбой. Нам нужно быть осторожными. И действовать скрытно. Это не тот человек, с которым стоит затевать публичную ссору. Он изображает святошу, но мы понятия не имеем, что происходит за кулисами, — предупредил он, настороженно глядя на Данте. — Разумеется, — ответил полудемон, как будто это его совершенно не касалось. Леди вспомнила о разрушениях, которые они устроили на кладбище, и втайне понадеялась, что место будет оцеплено достаточно долго и их маленькая операция по наведению порядка не привлечет внимания СМИ. — Я свяжусь с тобой, как только у меня будет что-то конкретное, — закончил Энцо, направляясь к двери. Он бросил последний взгляд на ребенка-демона. — Я очень надеюсь, что ты знаешь, что делаешь с этим ребенком, — добавил он, прежде чем выйти. Мальчик с энтузиазмом поднял в воздух свой пустой стаканчик из-под мороженого. «Еще!» — прощебетал он с широкой улыбкой. Данте, забавляясь, поднялся и посадил ребенка себе на плечо. «Ну что, пора начинать твою новую жизнь. Веди себя хорошо, понял? Я буду за тобой присматривать». Маленький демон, которого подбрасывало на каждом шаге Данте, расхохотался. «Обещаю!» Клянусь честью, я надеюсь умереть! — пробормотал он. — И никаких больше видений! — добавил он, одарив Леди яркой заговорщической улыбкой. Она улыбнулась в ответ, хотя в груди у нее все сжалось от сомнений. Впервые она позволила демону уйти живым после охоты. Она должна была признать, что это особый случай. В нем действительно было что-то глубоко отличающееся от других, что-то очень человеческое: он смеялся, играл, оплакивал своих друзей... он во всем вел себя как настоящий ребенок. Она заставила себя довериться своему партнеру, безмолвно молясь о том, чтобы его рискованная ставка оказалась верной. Когда Данте вышел из комнаты, Леди схватила баночку с кремом и нанесла его на все участки кожи, до которых могла дотянуться. В животе знакомо и неприятно кольнуло. Теперь уже недолго, — вздохнула она про себя, и по ее лицу пробежала тень усталого смирения.

***

Послеполуденное солнце пробивалось сквозь осенние листья, рассыпая теплые блики на дорожке, ведущей к приюту Святой Агнессы. Данте стоял перед коваными воротами большого здания из красного кирпича, чистого, оживленного и полного детских голосов. Юный демон, теперь одетый в новенькую одежду и маленький вязаный свитер, нервно ерзал на плече Данте, молчаливый, но настороженный. Данте опустил его на землю. Мальчик тут же вцепился в подол его красного пальто, не сводя глаз с входа, через который проходили несколько детей. «Это твой новый дом, малыш», — сказал Данте, ободряюще улыбнувшись. В его животе скрутился странный, горький комок. Он снова увидел себя ребенком, которого приютила любящая семья — люди, которые на какое-то время дали настоящий дом Тони Редгрейву. Они заботились о нем, приняли его, окружили теплом. Мимолетный шанс на нормальную жизнь... пока все это не разрушили демоны, пока его приемную семью не убили из-за того, кем он был. Сирота. Бремя. Хуже того — ходячая опасность. Ребенок с тайной, тяжелой, как сам ад, вынужденный скрываться под вымышленным именем и притворяться невинным. Мальчик-демон рядом с ним не был человеком, но носил тот же ярлык: сирота, не такой, как все. Он потерял свой дом, потерял единственного, к кому был привязан, и стал изгоем даже среди себе подобных. Разница между ними была проста: Данте был измученным выжившим, тем, кто нес вину за то, что подверг опасности невинных людей, которые осмелились его полюбить. Этот парень... был всего лишь жертвой своего прошлого, а не носителем несчастий. — Знаешь, я тебя понимаю, — пробормотал Данте — одно из тех редких признаний, которых от него никто никогда не слышал. Он говорил не о демонах. Он имел в виду этот грызущий, первобытный страх быть брошенным, оторванным от корней. Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с мальчиком. — Здесь ты можешь быть собой. Просто будь добрее. Никаких видений. Никаких демонических трюков. Если что-то пойдет не так, взрослые тебе помогут. Мальчик мгновение смотрел на него, потом указал на вход. — У них… есть мороженое? На губах Данте появилась легкая улыбка. — Уверен, что есть. Он достал из кармана небольшой клочок бумаги и протянул ему. — Если тебе что-то понадобится, можешь позвонить мне. Я буду недалеко. Мальчик-демон кивнул, его большие глаза блестели от последних высохших слез. Он ненадолго отпустил Данте, чтобы схватиться за маленького плюшевого мишку, которого охотник купил ему по дороге. Данте выпрямился, и на душе у него неожиданно стало легче. Он не смог спасти свою мать. Он даже не смог спасти себя от последовавшего за этим одиночества. Но, может быть — всего лишь может быть, — он мог бы предложить этому другому потерянному ребенку, этому другому сироте с тайной, реальный шанс вырваться из полной изоляции. Они подошли к входной двери. Данте тихонько постучал. «Мне пора, Крис. Будь храброй». И, не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел, оставив мальчика под спокойным взглядом монахини, которая только что открыла дверь. Данте коротким кивком убедился, что ребенка приняли, и быстро ушел, оставив за собой солнечный свет, детский смех... и, возможно, совсем чуть-чуть собственного чувства вины.