Волчье время

Плеяда выстроенных в три шеренги портретов походила на роту солдат, собранных на плацу для смотра правителем. И правитель этот, вороньим крылом заведя руки за спину, вышагивал от одного холста к другому с таким высокомерным видом, будто и вправду хоть что-то понимал в искусстве. А следующая за ним Волчек по приказу отставляла отвергнутые наброски в общую стопку. Мать вилась рядом, но в ее оценке было больше живости: она хмурилась, хмыкала и охала, завидев особенно удачный набросок лица или с изыском выбранную позу. Хотя они были одинаковыми. Все здесь было одинаковым. Будто часы, что Женевьеве пришлось просидеть со смирением восковой куклы, здесь работал не взвод художников, а огромный копировальный аппарат. Женевьева к холстам не подходила. Ее уже подташнивало от голода, хотя они дважды прерывались на перекусы; разболелась голова от духоты и просто кончилось всякое терпение. То, что изначально представлялось неприятным действом, обернулось настоящим испытанием. А это был только второй тур… И они едва сделали эскизы, которые позволят Его Светлости решить, кого из художников пропустить дальше, на следующий круг ада. — Посмотри, какая тонкая работа с линиями! — в очередной раз всплеснула руками мать. — Просто чудо… Ты обязательно должна посмотреть, Женевьева. Приглашение быстро обрело подтекст приказа. Женевьева со вздохом поднялась из кресла, в котором провела, казалось, целую вечность, и медленно, чтобы ее неудовольствие стало ясно каждому, подошла к матери. Та все что-то ворковала насчет ничем не примечательной работы, расписывая чуткость автора, когда Женевьева приметила второй, поставленный сбоку от этого холст. Первым, что ее поразило, стал контраст: в отличие от прочих, линии здесь были резкими, грубыми, почти яростными. Будто рисуя, художник был столь разочарован или зол, что чувства эти неминуемо выплеснулись на бумагу. А второе… У Женевьевы перехватило дыхание. Сам портрет. Не грациозная лань, не холодная аристократка, не скучающая дева — те чуждые, смехотворные незнакомки, которых увидели другие. С этого холста на зрителей смотрела жесткая, почти надменная Артемида. Вместо рубашки с корсетом на груди ее был перекрещен хитон, а за плечом виднелись оперения убранных в колчан стрел. В авторстве не оставалось сомнений. Ответ Женевьеве будто подсказало само нутро. И все же, на тот случай, если ей случилось бы сомневаться, он оставил подсказку: у ключицы, в драпировке хитона, была приколота брошь, восьмиконечная звезда, внутри которой угадывался силуэт волка. Сперва Женевьева просто молча смотрела на это странное, отзывающееся до болезненного приятной резью в груди изображение. Это была она. Не принцесса, не бунтарка, не красивое личико, а она. Та она, которой себя видела и которой так отчаянно стремилась стать. И это увидел он, Вульф, тот странный парень со взлохмаченными волосами цвета воронова крыла и подвижными, до хищности стальными глазами. Он напоминал ей Хагена. Но если тот был арктическим льдом, то Вульф — пламенем. И даже Женевьева, считающая почти всех представителей рода мужского самцами человека, не смогла отвести взгляда от всполохов. — Парень с цветочками, стоит полагать, — прогрохотал голос отца где-то над ухом. Женевьева инстинктивно поджала губы. — Как его там? Эммерих? Не сумел удержаться от провокации даже здесь. Я же говорил тебе, нечего давать шанс косноязычному отребью. Он сказал это Волчек, а Женевьеву будто ударили под дых. Выходит, Вульф уже успел наследить и здесь, да и крупно, раз отец запомнил его фамилию. И если часть Женевьевы немного восхищалась этим, то вторая неожиданным образом закипела от гнева: как смел отец так отзываться о единственном, кто не пошел на поводу у его никчемных ожиданий. — Это лучший набросок из всех, — почти прошипела Женевьева. — В нем хотя бы есть идея, а не… Она неопределенно махнула рукой, как бы указывая на все остальные холсты разом. Те слова, что шли ей на ум, еще больше бы разозлили отца, так что оставить многозначительную паузу было хорошим решением. — Их работа — запечатлеть то, что есть. А не выдумывать чушь. Отец смерил ее таким взглядом, будто она была глупой маленькой девочкой. Которой, впрочем, она наверняка ему и представлялась. — Чушь — это тряпье, в которое меня нарядили, и поза жертвы паралича, в которую меня посадили. И родина этой чуши — твоя голова, полная устаревших патриархальных устоев. — Следи за языком, дочь. Голос его, хриплый, усталый, полный странной, потаенной злобы, заставил Женевьеву обернуться. Значит, ей не показалось. В нем что-то не так: плечи напряжены, спина прямее обыкновенного, челюсти сжаты. И вряд ли дело в портретах или банальном утомлении. Очередные проблемы в фондах? Не то чтобы Женевьеве не было плевать, какие у него там трудности. — Помни о своих обещаниях, отец, — парировала она. — Я буду выбирать художника, а не ты. И мой вердикт: Эммерих проходит дальше. — Нет. Она уставилась на него, словно не до конца поняла. Ответ был так прост и холоден, что это ненадолго выбило ее из колеи. Мать тоже прекратила делать вид, что портреты еще хоть кому-то интересны, и теперь косилась на них. — Нет? У нас был уговор… — У тебя был уговор с твоей матерью, а не мной. Мое решение — выскочкам вроде этого здесь не место. Это конкурс ремесла, а не цирковое шоу. Он вздохнул, причем так показательно и тяжело, что это будто выплеснуло ведро керосина в разгорающееся пламя гнева. И ослепленная им, Женевьева не нашла решения лучше, чем топнуть ногой, как малое дитя. — Это нечестно! — А я не ищу честности. Я высказываю мнение, и в этом доме оно — единственный закон. И я не собираюсь выслушивать крики зарвавшейся девчонки. Так что замолчи и помоги матери определиться с оставшейся частью мазни. У нее челюсть отвисла. Отец никогда с ней так не разговаривал, никогда не смотрел, как на дерьмо на подошве ботинка, никогда не унижал ее так сильно. Да, быть может, Женевьева и сама не была образцом правильности, но обращаться к ней так… С тем же успехом он мог плюнуть ей в лицо. Она могла бы отбить мяч на его поле, найтись с разумным ответом, съязвить, уколоть, но сил на это уже не осталось. Были только усталость, злость и бессилие, и все это смешалось в такой ядовитый коктейль, что даже капли хватило, чтобы глаза застелила пелена. — Пошел нахрен! — вскричала она, толкая его в широкую грудь. — Ты, твои слова, законы и этот ублюдский конкурс. Можете его себе в задницу засунуть! — Женевьева! — ахнула мать. Стоявшая рядом с ней Волчек, с лицом, побелевшим от ужаса, поспешила ретироваться, поняв, что становится свидетелем семейной сцены, которую ей видеть не положено. Дверь скрипнула дважды. — Что?! Ты обещала! А теперь стоишь и позволяешь ему вытирать об меня ноги. Я знала, что он кретин, но ты… Ты лгунья. А это еще хуже. Она уже тяжело дышала. В груди давило, знакомо и тошнотворно. В глазах стало горячо. Она не хотела плакать, велела себе прекратить. И это почти получилось, но отец двинулся к ней с таким угрожающим видом, что гул сердца заглушил все прочие мысли. Остался только страх, животный и старый: она одна, сильный мужчина собирается причинить ей боль, и никто не подумает вступиться. — Не смей, — сквозь толщу ужаса прорезался голос. Единственный, который был способен вызвать у Женевьевы искреннюю улыбку в моменты горя. Хаген встал перед ней, защищая спиной. В любой другой день Женевьева не преминула бы огрызнуться, что она не дама в беде, но это были именно та ситуация и тот человек, который отбивал у нее всякое желание отстаивать мнимую независимость. Вид у отца переменился. Если до этого он выглядел раздраженным, то теперь пылал от ярости в буквальном смысле: щеки его порозовели, а шея побагровела, выделив жилы. На виске дрожала вздувшаяся вена. — Где ты был? — прогремел отец и с такой силой стиснул зубы, что его стоматологу стоило бы начать освобождать следующую неделю от приемов. — Отойди от нее, — повторил Хаген, и в голосе его уже не сыскались бы былые холодность и спокойствие. — Я пять часов назад велел тебе прийти в мой кабинет. Пять часов! Тебя искала половина прислуги. Где ты, черт возьми, был, Хаген? Рев его закладывал уши. Жаль, что конкурсанты уже ушли, а то им бы выдалась отличная возможность узнать, почему Виттельсбахов зовут баварскими львами. Но Хаген не съежился, хотя лицо его задрожало. Ему всегда было тяжело выносить громкие звуки. — Рядом. Женевьева стиснула кончики его пальцев. Он никогда не инициировал физический контакт сам, но она знала, что когда мир начинает терять для него четкость, только ее касания способны немного его заземлить. — В твой кабинет я не пришел осознанно, — помедлив, продолжил Хаген. — Я не хочу тратить время на бесполезную истерику, когда Женни нужна защита. Отец взмахнул рукой, до дрожи сжатой в кулак. Хаген инстинктивно сместился в сторону, полностью загораживая Женевьеву. И это, казалось, окончательно взорвало остатки отцовского терпения. — Так ты называешь отравление того парня?! Ты его чуть не убил, чертов ты идиот! — Вилли, милый… — попыталась мать, прильнув к его плечу, но отец грубо ее оттолкнул. — Он ее домогался. В саду твоего дома, где ты якобы закон. И если бы не я и тот парень, дело могло принять куда более скверный оборот, чем пара часов промывания желудка. Хаген стал говорить быстрее, теперь тоже хрипло, почти с дрожью. Женевьева снова сжала его ладонь. Она хотела вмешаться, хотела, чтобы не только брат принимал на себя вес этой монолитной плиты отцовского гнева. Но все внутри еще клокотало от той паники, что почти вцепилась ей в горло минутою ранее. — Ты его чуть не убил! — Не убил. Не делай из меня дилетанта. Я весьма педантичен в вопросах дозировок. А вот ты абсолютно бездарен в вопросах построения конструктивного диалога, что за последние пять минут было продемонстрировано дважды. Подряд. — Как ты мне надоел! — Отец с силой толкнул попавшийся под руку холст и описал неровный круг по мастерской, как загнанный в клетку хищник. — Ты можешь хоть раз побыть нормальным?! Что вообще происходит в твоей больной голове?.. Чем мы такое заслужили? Я и твоя мать — хорошие люди, а нам все равно достался… выродок. — Вильгельм! Этот возглас матери звучал уже не тихо, не с ласковой попыткой угомонить разбушевавшегося медведя, а именно так, как и должен был звучать: с холодной, стальной уверенностью. Как приказ. Это было не просто имя, а четкое, понятное «Замолчи». И, вторя ему, наконец очнувшаяся от пут ужаса Женевьева церемониться не стала: — Заткнись. Единственный выродок здесь — это ты. И поверь, все мы будем счастливы, если однажды чуть не умрешь ты. А еще лучше — если умрешь. — Дети… Мать протянула к ним руки, но они упали плетьми к ее бедрам. Ситуация уже была на грани, и теперь Женевьева утянула всех по ту сторону. Потому что, пусть сказано все было в пылу ссоры, истина в этих словах тоже была. Она не стала бы грустить, если бы отец умер. Не из-за себя. Из-за Хагена. Не будь отца, тому бы не пришлось ломать себя ради его идеального образа наследника Виттельсбахов. Отец остановился. А затем ему хватило пары размашистых шагов, чтобы оказаться перед ней, оттолкнув Хагена. Дыхание снова стало учащенным. Она едва справилась с предыдущей паникой, а новая ударила по ней с удвоенной силой. Она так сильно сжала кулаки, что ногти до крови впились в ладони. Но она не опускала глаз. Лучше уж умереть от разрыва сердца, чем от унижения. — Тебе повезет, — прошипел отец, склонившись к ее лицу, — если какой-нибудь слепой болван женится на тебе раньше, чем заметит, какая ты невыносимая дрянь. А ты… — Он перевел мечущий молнии взгляд на сына. — Ты должен был быть моим наследником! А стал моим главным разочарованием. Убирайся! И не смей подходить к своему кабинету. Я велю Кольбе запаять замок. Хаген тоже дышал неровно. Грудь его вздрагивала, губы кривились. Взгляд стал безумным, бегающим. Его тоже охватывала паника. Но природа у нее была иной. И у Женевьевы разрывалось сердце, что отец столь глуп и слеп, что не замечал кровоточащие ментальные раны собственных детей. — Я не уйду, пока ты не извинишься перед Женни, — совладав с голосом, настоял Хаген, и это стало последней каплей. Женевьева слышала, как вскрикнула. Почувствовала, как запершило в горле, как легкие вытолкнули воздух. Отец двигался с чудовищной скоростью, и вот шея Хагена оказалась в тисках его огромной лапы. Он не душил его, только держал, вынуждая задрать голову, как схваченного за шкирку щенка. — Вильгельм, хватит, пожалуйста! Женевьева и мать ринулись к нему одновременно. Пока одна беспомощно повисла у него на локте, вторая, не помня себя, заколотила по монолитному телу кулаками и ногами, даже головой. В момент, когда в дело пошли ногти, отец наконец выпустил Хагена, и тот почти осел на пол. Остатки собранности улетучились. Айсберг раскололся на части, и остался только мальчик, дрожащий и задыхающийся. И даже так, будучи сломленным, первое, что он сделал, это выскочил перед отцом, чья злость теперь снова грозилась переметнуться к Женевьеве. — Хаген, лучше уйди, — прохныкала она, теперь не касаясь его, чтобы не напоминать о болезненной хватке. — Я потом приду к тебе. Обязательно выпей воды. И помни про технику. И… и можешь взять у меня из комнаты тот набор с LEGO! Она кричала ему в спину, молясь, чтобы он сделал, что должно. Если пострадает и Хаген, она спалит это чертово поместье дотла. Ей было плевать, о чем таком болтал отец, в чем виноват брат. Он мог хоть убить каждого десятого, но все равно бы остался человеком, чья безопасность всегда стояла выше ее собственной. И она знала, что ее безопасность для него находится на том же месте.