Волчье время

— Тебе не стоило так говорить, — сухо сказала мать, стоило двери за Хагеном закрыться. — Я не собираюсь слушать твоих советов, что мне стоит делать, а что — нет. Им пора уже понять, где их место. Они… этот сброд… опозорят меня. Они уже это делают! И я представить боюсь, о чем доложит в Швейцарии Бартоломью. Женевьеву будто ударили в живот. Нет. Это имя… Это проклятое, замаранное имя, и намек, что крылся под ним, заново погрузили ее в ту пучину, из которой ее вывела защита Хагена. Он приедет. Он будет здесь, под одной с ней крышей. Снова. И она опять промолчит. И никто опять не заметит. А даже если что-то и бросится в глаза матери или прислуги, никто не станет думать, будто добрый дядюшка Барт способен на больший грех, чем лишний бокал рислинга перед сном. — Твой брат может докладывать о чем угодно. И первым делом о том, как ты хватаешь собственного сына за горло. — Не смей меня судить! Я должен был преподать мальчишке урок. Мать выглядела воинственной. Она уперла руки в бедра и смотрела на отца так, будто вот-вот собиралась насадить ему на голову один из холстов, как мельничий желоб. Отец тоже не уступал. Но вся их перепалка смазывалась, звучала приглушенно, будто была фильмом на старой испорченной пленке. Женевьева даже не могла удивиться, что мать впервые на ее памяти не проглотила унижение молча. — Когда? — прошептала Женевьева, чувствуя, как невыносимо сухо стало во рту. — Когда он… — Через пару дней, — оборвал отец, бросив на нее раздраженный взгляд. — И только посмей включать перед ним этот твой режим дурочки с промытыми мозгами. Последнее, что нам надо, — это выставлять себя идиотами в глазах семьи. — Почему ему обязательно жить здесь? У него есть квартира в Мюнхене. — Потому что он мой брат! И потому что в этом доме мне чертовски не хватает компании достойного человека. Две женщины и болезный… С кем мне общаться, милая? С дворецким? Так что когда мой брат говорит, что хочет приехать на пару месяцев, чтобы решить какие-то вопросы по сделке, я с радостью предоставлю ему лучшую комнату. И никто не посмеет мне возразить. Он все говорил и говорил, а слова будто били Женевьеву по голове. Достойный… Вот кем отец считал дядю Барта. Самого гнусного, самого мерзкого человека в мире. Перед глазами окончательно помутилось. Дышать удавалось с трудом. — Пару… месяцев. Женевьева сама не слышала, как произнесла это — до того тихо получилось. Разговор продолжился, а она, шатаясь, побрела к дверям. Инстинкт убежать, спрятаться, сделать вид, что она не знает парализующей правды. Он. Здесь. В комнате, что через дверь от ее собственной. Как тогда. Снова. Она не помнила, как добралась до спальни. Но мутное изображение накренилось, и под ватным телом появилось что-то твердое. Кровать. Тело била дрожь. По щекам текли обжигающие слезы. Пересохшее горло рвали всхлипы. Истерика. Постыдная, противная и знакомая. Лишающая воли. Не позволяющая сделать то, что должно. Женевьева могла сколько угодно рассуждать о том, как поступила бы, но правда была в том, что один лишь толчок отделял ее от омута, превращавшего ее в то безвольное восьмилетнее создание, которое она поклялась похоронить в молчании. Она умерла, одинокая, сломленная, выброшенная, чтобы на ее прахе родилось нечто куда более сильное. Но даже на самый крепкий стебель розы найдется достаточно порывистый ураган. И в ее случае этим ураганом всегда был и оставался дядя Барт. Дверь тяжело закрылась, когда Женевьева почти сумела выровнять дыхание. Она успела понадеяться, что это Хаген, но вместо него на край кровати опустилась мать. Она ласковым, неуместным жестом отвела от лица Женевьевы спутанную рыжую прядь и костяшками стерла слезы. — Ты же его знаешь… — прошептала она горько. — У него вздорный характер. Горячая баварская кровь. Ты это унаследовала… Женевьева зажмурилась, будто это могло приглушить материнский голос. Сердце еще больно билось в горле, почти заставляя стошнить. Побелевшие пальцы комкали простыни. — Когда он успокоится, я поговорю с ним. Он поймет, что ты не виновата. Его разозлил Хаген… из-за того мальчишки. И неповиновения. Мать погладила ее по плечу, заставляя съежиться. — Он извинится, вот увидишь. Не плачь. Женевьева уткнулась лицом в подушку, потому что эта дурацкая просьба сработала ровно наоборот — слезы потекли с удвоенной силой. Хотелось кричать. Плевать ей было на отца и его злость. Он всегда был уродом, и они все это знали, включая мать, которую замуж выдали ее ушлые родственники из Гогенбергов, когда их род начал беднеть. И вместо того, чтобы бороться, она смирилась, чем обрекла двух своих детей. — Я уговорю его пропустить этого твоего художника дальше, — вздохнула она, припадая к плечу дочери в нелепой попытке обняться. — Тебе не о чем расстраиваться. Вместо всхлипа у Женевьевы вырвался болезненный смешок. Так вот в чем дело… Эта слепая дура думала, что она плачет из-за портрета и ссоры. Как же глубоко вросли в нее розовые очки… Или как крепко укоренилось желание оставаться слепой. Ведь так она могла делать вид, будто ее жизнь соответствует всем этим помпезным статьям из хроник: счастливая семья, прямые наследники баварской короны, настоящая королевская кровь. О том, что наряженный в шелка кадавр этот давно сгнил, никто думать не хотел. Мать просидела с ней минут пять, а после в траурном молчании отбыла в свое слепое королевство. Женевьева лежала еще долго, глядя на переливы крошечных пылинок в солнечном свете, прежде чем нашла в себе силы умыться и сменить одежду, чтобы хоть немного почувствовать себя прежней. Она знала, что больно будет в будущем, но раньше назначенного в гроб ложиться не собиралась. Это было дело принципа — не доставить ему удовольствие, сломавшись быстрее, чем он ожидает. Боль не угасла, но отступила на второй план. В отличие от родителей, Женевьеве было, о ком переживать больше, чем за себя. И сейчас этот кто-то нуждался в поддержке даже больше, чем она сама.