Волчье время

Ноги, путаясь, сами привели ее к комнате Хагена. Но ответом на стук стала тишина. Женевьева предприняла еще три попытки, прежде чем распахнуть дверь. Сейчас было не до церемоний. Она взяла себя в руки, и ей было необходимо убедиться, что брат тоже нашел в себе на то силы. Он должен быть в порядке… Хотя бы он. Внутри, как и всегда, было прохладно. Хаген не закрывал окна, не задергивал шторы, и комната всегда полнилась светом: солнечным или лунным. Но ни один из них не был способен оттенить общую аскетичность интерьера. Келья ученого и склеп аристократа одновременно. Воздух был стерильным, пахло старым деревом и воском для паркета. Ни парфюма, ни юношеского пота. Порядок доведен до абсолюта: книги на полках стояли по росту и цвету корешков, письменные принадлежности на столе выстроены по линейке. Ни пылинки, ни намека на личный беспорядок. Лишь на прикроватном столике лежал единственный хаотичный акцент — любимая книга Орфилы, но в этот раз с компанией, с атласом Зоммеринга. Самого Хагена видно не было. Только складки на черном шелке простыни давали понять, что он все же был здесь. Но ни коробка «Космической Одиссеи», которую он все-таки прихватил из комнаты Женевьевы, ни шкатулка швейцарского хронометра, в механизме которого он обожал ковыряться в нервные моменты, не были вскрыты. Казалось, он передумал. Решил, что этого недостаточно. — Где? — почти рыкнула Женевьева, когда на выходе столкнулась с Кольбе. — Где мой брат? И не смей юлить. Ей стоило бы быть повежливее, но на сегодня лимит хорошего отношения к самцам человека она исчерпала. И пусть это явно не порадовало старого дворецкого, он безропотно доложил: — Герр Хаген выразил желание прогуляться с двадцать минут назад. К сожалению, любые предложения сопроводить его в лес он отверг. — И вы отпустили мальчика в истерике в одиночестве! Потрясающая работа. Она снова начала волноваться. Она-то могла себя контролировать, даже если дело касалось панических атак, но Хаген… Ее драгоценные хрусталь и алмаз в одном флаконе. И сейчас, когда второе было бездушно стерто в пыль отцовским гневом, осталось только первое. Женевьева ускорила шаг. Было только одно место, куда Хаген решил бы прогуляться. И надежд оно не внушало. К моменту, когда она окольными садовыми тропами добралась до пристани, «Ахерона» и след простыл. А разум окончательно вернулся к Женевьеве. И это оказалось еще хуже, ведь теперь она ясно видела всю картину: ее брат, чей полет мысли в лучшие дни оставался для всех загадкой, теперь где-то один на другом берегу озера, в чертовом лесу. В голове тут же зароились все сказки о безумном короле Людвиге, что рассказывала няня в детстве. Он утонул здесь же, на этом самом озере, и теперь это было все, о чем могла думать Женевьева. Да, быть может, «Ахерон» успешно пришвартовался к противоположному причалу сейчас, но на обратном пути может случиться что угодно! Нужно было позвать взрослых, но именно с них все и началось, так что Женевьева приняла волевое решение одолжить любимую посудину отца, «Орфея», на котором он катал мать, когда в их отношениях случались редкие моменты просветления. Управляться с веслами Женевьева не умела, но нервы не терпели ошибок. Да, бицепсы горели, но зато она вполне неплохо, пусть и под углом, встала у пирса и даже сумела завязать узел. А вот следующие несколько мгновений прошли в смятении. Она никогда не была на этом берегу, устланному галькой и глиной. И только одна кривая дорожка вела к густой лесной кромке, за завесью первых деревьев которой клубился сумрак. Кроны сходились над головой, образуя тенистую аллею. Месиво бурой прошлогодней листвы едва слышно шуршало под ногами. Атмосфера напоминала фильмы ужасов в тех их стадиях, когда главная героиня еще не знает, что уже через полчаса хронометража будет убегать этим же путем под аккомпанемент собственных воплей. Через десять минут пути Женевьева пожалела, что вообще вошла в лес. Стоило позвать хотя бы Кольбе, семья которого служила Виттельсбахам поколениями, а значит, он должен был ориентироваться в местной географии. Тем не менее, она не сворачивала. Хаген по-прежнему где-то здесь, причем совсем один. И пусть он наверняка знал лес лучше нее, ей не хотелось оставлять его после таких жестоких слов отца. Тот никогда не скрывал своего отношения к недугам сына, но выражать его столь открыто… Несмотря на то, что вход в лес остался далеко за спиной, а поросль деревьев стала гуще, тропа не пропадала. Она сужалась, петляла среди диких кустарников, но оставалась четко различимой, будто по ней ходили регулярно. Женевьева задумалась, как часто в последнее время отсутствовал Хаген. Он подолгу бывал в своем кабинете, где ему оборудовали что-то вроде лаборатории юного гения, чтобы он мог еще усерднее готовиться к поступлению на медицинский факультет. Но кабинет этот располагался в том крыле, откуда ближе всего дойти до озера. А если еще суметь незаметно улизнуть через балкон… И пусть Хаген не вязался с образом оторвы, в его голове вполне могла образоваться какая-нибудь загадочная связь, толкавшая его на прогулки в тишине и одиночестве куда чаще, чем думала Женевьева. За очередным массивом деревьев забрезжило нечто вроде поляны. На ней, окруженный кольцом подступающего леса, стоял небольшой, но опрятный дом со стеклянной пристройкой, пожелтевшие стены которой были увиты плющом. На деревянных рамах окон красовались облезшие резные наличники, а на восточной стене — выцветшая воздушная роспись, будто архитектор решил смешать русский и баварский стили в один, но не рассчитал пропорции. Тропа вилась до входной двери, минуя усевшуюся в грунт полукруглую площадку. Трава, однако же, была сострижена, а в двух кадках под фонарями обильно цвели кливии. Кому бы этот дом ни принадлежал, отшельник этот весьма щепетильно относился к месту своего забвения. Особенно этот вывод подчеркивали банки, накрытые брезентом под одним из окон, от обновленного наличника которого пахло свежей краской. Женевьева остановилась в паре шагов от входа. Теперь вспомнилась сказка про Гензеля и Гретель, а ухнувшая где-то вдали сова воплем своим только подстегнула разбушевавшуюся фантазию. И все же Женевьева постучала. Жест казался таким абсурдным. Вся ситуация, на самом деле, казалась такой. Она стояла посреди леса, у дома, будто ураганом перенесенного откуда-то с востока, и стучала в искреннем ожидании того, что ей откроют. И кто? Ведьма, пожирающая непослушных детей? В глубине дома послышался шорох и тихие, почти кошачьи шаги, различимые лишь из-за предательски скрипящих половиц. Женевьева почувствовала, что кто-то замер по ту сторону двери, но медлил. Страха больше не было. Она почему-то была уверена, что ей не причинят вреда. Наконец дверь отворилась. На пороге стоял Хаген, безуспешно пытающийся придать себе непосредственный вид. Женевьева вздернула бровь. Так они и стояли, глядя друг на друга, в полном молчании под музыку птиц из леса. — Что ты здесь делаешь? — спросил Хаген. Женевьева аж прыснула. — Это я должна тебя спросить! Ты что, решил поиграть в принца-отшельника? Хаген заметно стушевался, и выглядело это так, будто обругали кота: вид вроде виноватый, но в глазах ни капли раскаяния. — Я волновалась за тебя, — уже мягче добавила Женевьева. — Кольбе сказал, ты пошел прогуляться, и я сразу поняла, что отпускать тебя одного не стоит. Особенно после… — Я в порядке. Это… я не должен оставлять тебя одну. Хаген расправил плечи. Так он выглядел совсем взрослым, а не тем долговязым юношей, каким был еще пару лет назад. Женевьева не сдержала теплой улыбки. Да, у них бывали моменты ссор, но видеть, как из капризного мальчугана растет настоящий мужчина, было и странно, и трепетно одновременно. — Эй, старшая сестра здесь я, так что не забирай мое право заботиться о тебе. Я тебе когда-то подгузники меняла, вообще-то. — У нас разница два года, ты физически не могла этого делать. Более того, я совершенно уверен, что этим даже наша мать не занималась. Я ставлю на фрау Бикович. Теперь Женевьева рассмеялась. Хаген позволил себе маленькую, но потому еще более ценную улыбку. — Будем дальше обсуждать, как ты гадил в детстве, или ты наконец впустишь меня в свое лесное царство и расскажешь, какого черта ты здесь делаешь? И вообще что это такое — здесь? Хаген кивнул, замер ненадолго и только после догадался отступить на пару шагов, чтобы Женевьева вошла в дом. Внутри, вопреки ожиданиям, было светло, пахло деревом и цветами, а на винтажном проигрывателе крутилась пластинка Клауса Шульце, «Miditerranean Pads», которую Женевьева подарила брату на прошлый день рождения вместе с целым сборником краут-рока. Гостиная была небольшой, по-настоящему уютной: стены из темного дуба, массивный камин из грубого песчаника, возле которого стоял ящик со смолистыми полешками. На полке покоились старые медные подсвечники, уже начавшие зеленеть, и старинная курительная трубка, застывшая в ожидании хозяина, который уже никогда не вернется. Напротив камина стояли два потертых кожаных кресла, а между ними устроился низкий столик из цельного куска древесины, сейчас погребенный под раскрытой прописью и раскиданными ручками. На стене висело ружье, явно турецкое, судя по пятигранной форме приклада, а под ним — пожелтевшая карта охотничьих угодий с пометками. Было ясно, что Хаген сделал это место своим. На одном из подоконников, заменяя охотничьи трофеи, стояли аккуратные ряды стеклянных банок с герметично закрытыми крышками. Внутри темнели земля, корешки, высушенные листья и цветы, подписанные педантичным почерком. Рядом лежал очередной атлас, на страницах которого были разложены засушенные стебли неизвестного Женевьеве растения. — Это лесной домик нашего деда, — закрыв дверь с такой тщательностью, будто защищался от воров, сказал Хаген. — Я нашел его три года назад, а недавно начал делать ремонт. По мере возможностей, конечно. Он обвел гостиную сдержанным жестом. Женевьева скептически хмыкнула. Ремонт тут требовался разве что косметический. — Дедушки Александра? — уточнила она, хотя на самом деле ей хотелось схватить этого придурка за плечи и вопить только одно: «Три года?! Три года — и ни словечка?!». — Нет, Вильгельма-старшего. Официально — охотничий домик. Или, вернее, рыболовный. Женевьева повела бровью. Отсюда до поместья было чуть больше километра, но деду приспичило строить отдельное место для отдыха. Хотя, быть может, он даже и не знал о месте, которое теперь Женевьева вынуждена была звать домом. Для деда тот мог быть одним из многих, ведь жить он, как и многие родственники раньше, предпочитал в Нимфенбурге, где правительство любезно выделило им крыло. Небольшой кусочек от дворца, некогда принадлежавшего им целиком. Отец особенно часто распинался по этому поводу. — На деле, — продолжал Хаген, — тут он встречался с любовницей, той русской эмигранткой из Романовых. Ты должна ее помнить, она иногда бывала на семейных ужинах. — А, та… — Женевьева поморщилась. — Никогда не понимала, как бабушка смогла смириться с тем, что этот пес привел в дом чужую женщину. — Развод был бы для нее более унизительным. — Еще одна причина ненавидеть патриархат. Женевьева закончила свой променад из угла в угол и юркнула на крохотную кухню, отделанную цветастой мавританской плиткой. Арабески, покрытые вековой патиной и мелкой паутинкой трещин, складывались в замысловатый, почти гипнотический узор. Но в остальном все здесь было миниатюрным и утилитарным: раковина из потемневшей меди, газовая плитка с двумя конфорками и вычурными ручками-кранами. Вопреки ожиданиям, на узкой полке из темного дерева, вклиненной между шкафчиком и стеной, стояли не склянки с травами Хагена, а коробки хлопьев, приправ и даже пара пачек пасты. В медной раковине стопкой были сложены тарелки с приборами, а в воздухе еще витал аромат еды. — Итак… ты часто здесь бываешь? Женевьева сощурилась, глядя то на брата, то на стол, из стульев у которого осталось только два. Посреди же стола, в изящной хрустальной вазе с узким горлышком был воткнут один-единственный цветок белого мака. — Да. У меня тут сад и лаборатория. А еще тут можно хранить книги, которые не нравятся отцу. — И ты ничего не сказал мне? — наконец решилась на мучавший ее вопрос Женевьева, стараясь, чтобы в голосе не сквозило обиды. — За столько времени… Я думала, мы доверяем друг другу. Что ж, не вышло. Женевьева слишком много о себе думала, считая, что вполне способна скрывать свои чувства. В груди и правда ворочался колючий ком обиды. Они всегда были друг у друга, одни против всего мира. А теперь это ощущалось так, будто Хаген периодически исчезал, оставляя ее спину незащищенной, а она даже и не знала. — Я… хотел сказать, — стушевался Хаген. — Мне все-таки нужна была помощь в логистике. Но потом… кое-что случилось… — Я пропущу мимо ушей, что я нужна была тебе только как бесплатная рабочая сила, но… Кое-что? Она вернулась в гостиную, чтобы он не видел ее перекосившегося лица. Горло снова сдавило, а едва высохшие глаза снова грозили наполниться влагой. И пусть Женевьева уверяла себя, что Хаген говорил так не со зла, лучше ей не становилось. — Я бы не хотел об этом говорить. Она резко развернулась, остановившись у одной из дверей, но не успела она начать отчитывать брата за такую неуважительную скрытность, как недалеко послышался шорох. Затем скрип. И еще один. Матрац. Так определенно скрипел матрац. — Женни, нет! Хаген ринулся вперед, стараясь закрыть дверь грудью, но Женевьева уже дернула ручку. Это была спальня, небольшая, но с широкой, застеленной тяжелым одеялом кроватью. А под ним… под ним спал парень. Самый настоящий парень, едва ли старше самого Хагена. — Какого хрена?! — вскричала Женевьева, но незнакомец даже не дернулся. А вот Хаген вздрогнул. Пришлось продолжать ругаться полушепотом: — Ты… То есть… Ладно. Я не злюсь. Тебе уже шестнадцать, но… Ты правда решил использовать этот домик для того же, для чего и дедушка Вильгельм?! — Нет! Это не… Мы не… Хаген отчаянно всплеснул руками. Затем взгляд его упал на соломенного цвета макушку на тканой наволочке и задержался там достаточно долго, чтобы Женевьева успела вопросительно прокашляться. — Это Хайнрих. Я нашел его в лесу полгода назад. Точнее, у ручья. Исследовал лес, чтобы найти хорошую почву для рассады болиголова, ушел очень далеко, почти до Шелленбергского болота. И там был он. Раненый. Так что я помог ему добраться сюда, обработал раны и… — И следующим пунктом должна была стать скорая помощь! Или полиция! А не его нахождение в твоей постели… полгода! Она потерла лицо, еще не отойдя от шока. Хаген выглядел испуганным и смущенным одновременно, но все равно стоял так, чтобы перекрыть обзор комнаты. Также он стоял и перед отцом, когда защищал сестру. — Ему нельзя в полицию. И в больницу тоже. Просто… — Он вздохнул. — Я все расскажу. Просто пообещай, что это будет нашей тайной, ладно? — Это и должно было быть нашей тайной, тупица! Я же твоя сестра. — Да. Мне жаль, я… Я не хотел тебя в это втягивать. Я собирался, но потом решил, что так добавлю тебе еще больше проблем. Из-за меня всегда неприятности. Отец бы не накричал на тебя, если бы не я. И не только сегодня. А еще, не будь меня, они бы относились к тебе лучше, ведь у них не было бы прямого наследника. А еще… — Хаг, — прервала Женевьева, беря его лицо в ладони. Устроит ему нагоняй позже, а сейчас пора было сделать то, зачем явилась. — Ты не проблема. Это в них дело. Всегда было в них. Я не считаю, что ты добавляешь мне неприятностей. Не будь тебя, я бы сошла от одиночества. — Я не должен был уходить из мастерской. Я должен был тебя защищать и… — Нет. Я не злюсь. Я старше, это мне нельзя было подпускать тебя к отцу, когда он в таком состоянии. — Но это из-за меня он злился. — Он злился, потому что он всегда злится. Он мудак. Она ласково погладила его по жемчужного цвета волосам и слабо улыбнулась. Ее милый брат был столь одинок и отвергнут, что стал искать утешения не просто в лесу, а в компании потенциально опасного незнакомца. И Женевьева видела здесь и свою вину. Может, если бы она помогла адаптироваться ему в школе… — Я отравил того парня. Потому что он приставал к тебе. Когда ты пошла в сад… Хаген покачал головой, прежде чем посмотреть ей в глаза. Впервые за очень долгое время Женевьева видела его зрачки расширенными, а не крошечными, как чернильные точки. — Я обменял форму одного официанта на десять марок и пошел следом, чтобы приглядывать. Там было слишком много мужчин, тем более, не из нашего круга. Могла случиться беда. — Иногда мужчины из нашего круга могут быть куда опаснее, поверь. Она горько усмехнулась, но Хаген снова качнул головой. Он стал слегка раскачиваться с пятки на носок, чтобы привести себя в чувство, как часто делал это в глубоком детстве. — Я тебя защищал, — настаивал он. — И оба раза это плохо кончилось. Мне было очень грустно, так что я ушел сюда. Мы с Хайни приготовили еду, затем я продолжил наши занятия. Он устал, уснул, а я уже хотел возвращаться… — Как часто ты сюда ходишь? — перебила Женевьева, чтобы он еще больше не утоп в болоте самокопания. — Теперь почти каждый день. Я здесь иногда даже ночую. Кольбе соглашается не говорить отцу, что я переплываю озеро поздно вечером и рано утром. Каждый день?! Это было еще хуже, чем воображала себе Женевьева. Нет, она бы тоже с радостью убежала из поместья, но в лес, в компанию незнакомца? Это ж насколько нужно отчаяться… Хотя теперь, зная о скором приезде дяди Барта, Женевьева уже и не считала эту идею прямо-таки безумной. Рисковой, да, но имеющей место быть. Особенно на пике раздрая. — С чего такое самопожертвование? — Я знаю, что это его сын украл вилку из подарочного столового серебра от Гогенцоллернов. Он наркоман, ему нужны были деньги на дозу, а Кольбе их дать отказался. Я слышал их спор, когда спускался на этаж для прислуги, а потом видел, как Кольбе-младший украл ключ и вскрыл тот ящик. Это я убедил отца, что там с самого начала не было вилки, ведь набор очень старый, еще времен Бисмарка, не все сохранилось. — Он поверил? — Я спросил у него, неужели он, такой тонкий ценитель искусства, не рассмотрел этот набор с самого начала, ведь он так восхищался им перед самим Гогенцоллерном. Очевидно, отец серебро и в руки не брал, так что не пожелал позориться и пошел на попятную. Да уж, это вполне походило на отца. Женевьева покачала головой и снова посмотрела через плечо брата в комнату. Хайнрих уже перевернулся на бок, так что теперь было видно его профиль: четко очерченная линия челюсти, слегка загибающийся к кончику тонкий нос, чуть пухлые губы, пересеченные ярко-алым шрамом. На виске, скуле и даже лбу тоже виднелись отметины. Одни больше, другие меньше, но они буквально испещряли бледное лицо юноши, превращая его утонченную красоту во что-то дикое. И особенно выделялся темно-розовый ожог на шее, начинающийся от самого уха. — Что у него с лицом? — ахнула Женевьева. — Ожоги. И шрамы, — констатировал очевидное Хаген. — Он был довольно сильно поврежден, а еще истощен, когда мы встретились. Он явно хотел ограничиться этим, но поймал суровый взгляд сестры, так что продолжил: — Он… не отсюда. И очень долго скитался. И ему нельзя в больницу, — снова напомнил Хаген, а затем, как бы оправдываясь, прибавил: — Ему тут хорошо. Я приношу книги, еду, он помогает мне в саду, мы ходим гулять. Он даже начал разговаривать. Немного, но осмысленно. — Хаген, он же не собака, чтобы ты его здесь держал. И… что ты имеешь в виду — начал разговаривать? — Он сперва не говорил вообще. Только кивал, рычал и скулил. Мы даже имя ему выбрали из текста. Я дал ему телефонную книгу, которую купил в киоске в городе, и он сам нашел имя. Когда я спросил про фамилию, он очень сильно помотал головой. Наверное, она ему неприятна. Но сейчас он разговаривает. Просит меня читать и ставить музыку. Ему очень нравится «Neu!». А еще он немного готовит. Пожалуй, это самый осмысленный его навык. Вот сегодня он приготовил шпеккнедель, а вчера на ужин тот сладкий омлет… — Почему ты его здесь держишь, Хаген? — прервала этот поток мыслей Женевьева. Хаген часто излишне отвлекался, когда тема была ему особенно интересна. — Я не держу. Он и сам не хочет уходить. Его ищут. И сделают больно снова, если найдут. — Это он так тебе сказал? — Ты не видела его ожогов. У него вся левая часть тела до сих пор розовая. Я купил мазь, а часть лекарств сделал сам. Повреждения обширные, но не глубокие, так что пересадка не требовалась. Я сам все сделал, — повторил он уже с гордостью, — сейчас заживает. И раны на лице затянулись, но шрамы все равно останутся. Особенно на губе. Он поранился, когда падал с горы. — С горы? — Да, эм… С горы. Я же уже говорил, что он сбежал? — От чего? — Это секрет. То есть, я знаю, но не хочу… То есть, не могу сказать тебе. Хайнрих поделился этим только со мной, и мне кажется предательством разбалтывать это вот так. Прости еще раз, Женни. Я правда в безопасности. Это мое любимое место, и я хотел поделиться им с тобой и обязательно бы так и поступил, но позже, когда Хайнрих бы окончательно привык к обществу. Хаген посмотрел на нее умоляющими глазами, и сердце Женевьевы дрогнуло. Вся эта затея по-прежнему казалась ужасной, опасной и просто глупой. Но она впервые видела брата таким… живым? Будто та глыба льда, окружавшая его многие годы, наконец начала медленно, но неумолимо таять. И если ради этого стоило терпеть подозрительного незнакомца в лесу… Женевьева была готова пойти на компромисс. — Ладно. Но я буду приходить. Часто. И ты обязательно будешь мне докладывать, если этот твой Хайнрих выкинет что-то этакое. И если я решу, что он все-таки опасен… — Он не опасен для меня. — Хаген, — одернула она со всей строгостью, на которую была способна. Этот юный коллекционер живности неясного происхождения и правда не понимал, куда вляпался? — Хорошо. — Хаген вздохнул. — Я понял. Клянусь, что скажу, если что-то пойдет не так. И ты всегда можешь прийти сюда. Но не трогай растения, ладно? — Я знаю тебя достаточно долго, чтобы не подходить к твоей лаборатории. А теперь и к твоему ручному псу. Она последний раз посмотрела на сопящего Хайнриха и ласково потрепала брата по плечу. Что ж, если пребывание дяди Барта покажется ей совсем уж невыносимым, теперь у нее есть место, куда можно сбежать.