Волчье время

— Я жду официальных извинений! На коленях! Эрих в который раз плюхнул деньги на стол, и купюры веером разлетелись между тарелками со скудным завтраком. Вульф зарылся лицом в ладони и застонал от прошившей виски боли. Он спал всего четыре часа, половину из которых провел в кошмарах провала на следующем этапе конкурса. Теперь ему нужно было собираться на смену, и вопли Эриха вовсе не помогали. — Да рад я за тебя, рад, придурок. Только заткнись. — Нет! Ты сидел вот здесь и отчитывал меня, что я все всру. А? А?! Что с лицом, Эммерих?! — Если не угомонишься, с лицом будет плохо у тебя, — сухо вставил вошедший на кухню Рудольф, потягиваясь. Выглядел он лучше Вульфа, но вряд ли спал больше, ведь полночи стучал по клавишам, да так, что слышно было даже сквозь сон. Вульф хотел было уточнить, по учебе или работе, но в последнее время обе эти темы вгоняли Рудольфа в то самое коматозное состояние, о котором он все намеревался с ним поговорить, но никак не мог подобрать момент. — Ты вчера вернулся даже после Эриха. Подцепил кого-то на гонках? Рудольф налил себе травяной чай и полез в холодильник, чтобы сделать яичницу. Вульф грустно поковырялся в своей каше быстрого приготовления. Надо бы в магазин зайти… — О-о! — подхватил Эрих раньше, чем Вульф успел осмыслить вопрос. — Ты б видел. Там такая огненная рыжуха была. Вышла на «решетку», жопой крутанула, я ж про венгра своего забыл. А потом смотрю — она уже в куртке Вульфа, пиво с ним пьет. А потом они и вовсе уехали. Он поддел друга локтем и бесцеремонно стащил из упаковки Рудольфа пласт бекона. Вульф только шикнул и предпочел спрятать глупую улыбку в кружке. От воспоминаний о вчерашней ночи до сих пор позорно алели уши. — Где ж ты машину взял? — Его, — Вульф кивнул на Эриха. — Ну, клиента. Он ее повыделываться взял, а я ключи отобрал. — Нет уж. Это я тебе их благородно предоставил, чтобы тебе было, где с цыпочкой повеселиться. Ты ж ее?.. — Он сделал совсем уж неприличный жест. — Я в машине, конечно, ничего не заметил, когда обратно в мастерскую отгонял, но ты пес аккуратный, мог и прибрать следы победы. — Не твое дело. Вульф пнул его под столом и с удвоенным интересом занялся остывшим завтраком. Эрих нашел это исключительно оскорбительным. — Эй! Я тебе траходром дал, имею право знать. К сожалению, молчание стало проигрышной стратегией, потому что Эрих, не получив ответа, вдруг начал гоготать: — У тебя ничего не было! Ха! А номер сохранился? Я б ей показал, что не стоит судить об австрийцах по одному импотенту. — Нет! — Вульф со звоном опустил ложку на тарелку. — И хватит… о ней. Он припечатал Эриха суровым взглядом, и тот сразу стих, будто прижавший уши щенок после выговора хозяина. — Да чего ты так завелся? — Она ему понравилась, — с улыбкой констатировал Рудольф, отвлекаясь от яичницы. — Заткнись, предатель! Вульф бросил в него комочек хлебного мякиша, но тот оказался на сковороде и вскоре стал неплохим таким сухарем. Рудольф покачал головой и взамен уложил к его каше несколько ломтиков поджаренного бекона. — Не-е-ет, — заскулил Эрих, хватаясь за голову. — Только не это. Только не снова этап сопливых стихов, роз и болтовни об «изящных руках». — Не буду я тебе ничего рассказывать, не беспокойся. Больно мне твое мнение нужно. Он подхватил тарелку и переместился на подоконник, чтобы закончить завтрак там. Эрих еще что-то бормотал про обиженного влюбленного идиота, но Вульф мысленно уже пересматривал вчерашний день. Да уж, выступление Евы на «решетке» было эффектным, но куда более значимым теперь казался разговор у Изара. Она открылась ему, и это было в сто раз дороже любого верчения задницей. Это не шло из головы до самого конца рабочего дня, но парадоксальным образом было даже на пользу. Вульф и не заметил, как пришла пора вылезать из заляпанной краской робы. И, словно подгадав, именно в этот момент в кармане завибрировал телефон. Экранчик «Motorola» продемонстрировал имя звонящего: Берт. Они обменялись контактами сразу после конкурса, когда Берт предложил вызвать одно на двоих такси. Правда, к ним тут же присоединились еще трое, и вскоре пунктом назначения стал какой-то бар в Богенхаузене. Вульф предпочел выйти раньше, чтобы не позориться отсутствием денег. Он прижал трубку плечом, пытаясь одной рукой застегнуть ремень джинсов, а второй вытащить из почтальонки пачку сигарет. На том конце тут же зазвучал раздражающе бодрый голос Берта: — Привет! Ты сейчас свободен? — Относительно. Вульф махнул мужикам на прощание и быстрым шагом направился в сторону станции. Если подсчеты верны, то он опаздывал на пять минут, а значит успевал прийти вовремя к задержавшейся на полчаса электричке. Удивительная математика мира немецкого общественного транспорта. — Отлично. Я тут подумал… Помнишь, я говорил насчет мастерской? Хочешь приехать? Герра Вайшера сейчас нет, но он согласился посмотреть твои работы, как приедет из Барселоны. Так и поработаешь сегодня, и картины твои в ближайшем доступе будут. А то он у нас нетерпеливый, если будешь долго мучиться и искать «самое-самое», то взбесится. Вульф едва не споткнулся — так резко замер. Тело гудело от усталости, в висках пульсировало от недосыпа, но… Это было отличное предложение: писать в настоящей мастерской, а не на балконе или кухне в полутьме. Шанс. Да, не такой помпезный, как портрет принцессы, но тоже стоящий. Неужели жизнь начинала налаживаться? — С радостью! Но у меня с собой материалов нет, надо будет домой заскочить. Берт рассмеялся, будто Вульф ляпнул что-то уморительное. Возможно, в его мире так и было. Он ведь искренне считал, что Вульф тоже из этих, из подмастерьев, а мало ли, какие у них там обычаи. — Спасибо, конечно, за предложение, но мы тут вроде не бедствуем. Так что жду тебя у нас в Ляйме. Недалеко от станции. Там такое большое индустриальное здание, не прогадаешь, на первом этаже даже вывеска есть — «Kunstatelier Weischer». Мы ее сами расписывали, старались так, что аж глаза рябят. К моменту, когда Вульф вышел из электрички, в голове не осталось ничего, кроме гудения, смешавшего в себе адреналин и усталость. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая район в золотисто-оранжевые тона, и Вульф ненадолго замер, любуясь игрой света на окнах невысокого жилого дома. Он давно себе этого не позволял — просто остановиться и подумать о красивом, а не насущном. Он прошагал пару кварталов, ориентируясь по описанию Берта, оказавшемуся весьма точным: между высокими арочными окнами бывшего индустриального здания красовалась вывеска, исполненная в лучших традициях стиля «психоделическая мазня с веяниями стрит-арта». И да, слово «рябит» подходило ей идеально. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились приглушенные звуки: гул вентиляторов, обрывки разговоров, легкий ритм какой-то инди-рок музыки, кажется, The Strokes или что-то похожее, с гитарными риффами, эхом отражающимися от высоких потолков. Вульф только что стоял на шумной улице и вдруг оказался в совершенно другом мире. Воздух был густым от запахов: скипидар, масляные краски, свежий холст, кофе. Пол был бетонным, покрытым потеками краски всех цветов радуги, словно гигантская палитра, которую никто не удосужился помыть. И выглядело это не грязно, а почти… спланированно, словно каждую кляксу оставлял лично Вайшер — до того органично оно смотрелось. Во всю высоту выложенной из кирпича стены красовались металлические полочки, заставленные всевозможными банками, кистями, подставками с лайнерами и прочим, от чего разбегались глаза, а руки саднило желанием схватить и бежать. — Это не бар, работяга, — подмигнула девушка с синими волосами, пытаясь вытащить холст поменьше из завала с большими. — Правда? А я и не заметил, — парировал Вульф и все же помог ей поднять тяжелые рамы. Черт, похоже, натуральная ель… — Где Берт? Высокий такой, блондин, смуглый. — Ты про Аполлона? Он у себя в студии. Говорит, ждет какого-то важного гостя. Наверное, девчонку позвал, чтобы повыделываться, что он там с Вайшером наваял за ту неделю. Она уже направилась к винтовой лестнице, но Вульф, слегка зардевшись, окликнул: — Он так и сказал? Важный… гость? — Ага, минут десять распинался Йену, чтобы тот помог ему дотащить второй мольберт из подвала. Мол, там талант талантов. Неограненный алмаз прямо из дерьма. Она закатила глаза, привалившись к украшенным вензелями перилам и поставив холст на мысок тяжелого берца. Вульф довольно хмыкнул. Что ж, получить такую похвалу от одаренного Берта весьма приятно. — И вы решили, что это девчонка? — Он ведь не уточнил, какой талант. Может, он про минет. — А мольберт зачем? — Для прикрытия? Не знаю! Иди ты со своими вопросами. Я ж сказала уже — тут не бар, пива после работы не нальют. Она снова предприняла попытку подняться, но Вульф не дал ей этого сделать. Что угодно, лишь бы не идти в неизвестность. Кажется, зачинающееся несварение относилось не только к обеденным бутербродам, но и к уже знакомому с конкурса волнению. — У меня настолько провинциальное лицо? — У тебя лицо человека, который полночи работал грузчиком, а вторую толкал дурь под мостом. Без обид, но пара мазков краски на щеке тебя творческим человеком не делают. Вульф шикнул и запястьем потер случайное место на лице. Накрашенные черно-фиолетовым губы девчонки расплылись в издевательски широкой улыбке. — Я маляр, — огрызнулся Вульф. — Это высшее искусство, чтоб ты знала. Ты своими хилыми ручонками и получаса валик не продержишь. — Вульф! — послышалось сверху, и по лестнице быстро сбежал Берт. Выглядел он так, будто не работал, а собирался на бранч: выглаженные брюки, бежевый свитер в идеальном состоянии, даже руки чистенькие. — Не распаляйся, она не в этом смысле тебя донимает. Это у Харви флирт такой. — У тебя дурацкое имя, — прямо заявил Вульф девчонке. Его порядком раздражали такие стервы. Они чем-то напоминали ему Эриха, только без понимания, что в реальном мире за грязный рот можно получить по шее. — У тебя тоже. Если захочешь, чтобы мы покричали их друг другу наедине, я в первой студии. Покажешь, на что способны твои не хилые ручки. Она подмигнула и, покачивая бедрами, удалилась. Вульф со свистом выпустил воздух. Если Харви пыталась его впечатлить, то зря: ее походка была и вполовину не такая эффектная, как у Евы. — Прости, заработался, не уследил за временем. Берт пожал ему руку и махнул на лестницу, чтобы шел следом. — У нас с герром Вайшером небольшой совместный проект… Так вот, я хочу успеть устранить все недочеты, пока он не вернулся. Вульф миновал последнюю ступень. Перед ним открылся еще один зал, заставленный диванами, столиками, креслами и цветами. Бетонный пол был прикрыт огромным тканым ковром, на окнах висели шторы из разноцветных бусин, на каждой из поверхностей нашли свое место либо журнал, либо книги, либо все вместе. В каждом из углов стояла загибающаяся полочка, на которой подсыхали изделия из глины абсолютно произвольных форм. На стене красовался большой холст, каждый мазок на котором был выполнен листьями — от самых маленьких до кленовых размером с ладонь. На диванах отдыхали разномастные молодые люди, большинство из которых походили на Харви: с яркими волосами, одетые, как на панк-фестиваль. От того еще забавнее было видеть, что кто-то из них вышивал гладью, а кто-то переклеивал томик «Крабата» в самодельный расписной корешок. От комнаты лучами расходились коридоры с немногочисленными дверьми, многие из которых тоже оказывались переделаны по вкусу владельцев студий. На той, первой, о которой говорила Харви, в стиле поп-арт кто-то баллончиком написал лицо, подозрительно напоминающее Йозефа Бойса. Большинство же остальных дверей оказались открыты. Атмосфера была… живой. Не та стерильная тишина музеев, где искусство лежит под стеклом, а хаотичная, пульсирующая энергия: кто-то мял глину на верстаке, кто-то размашисто наносил акрил на огромный холст, кто-то и вовсе сидел на полу и склеивал коллаж из журнальных вырезок. Свет лился из больших окон, смешивался с лампами на штативах, отбрасывал длинные тени. Идиллия позднего вечера, когда вдохновение бьет ключом, а усталость еще не сковала. Здесь не было спешки и лени, все казались погруженными в процесс, как в медитацию, с редкими перерывами на кофе или болтовню. — Мне доложили, ты про меня гадости говорил. Вульф натянул озорную ухмылку, чтобы избавиться от ухающего чувства в груди. Творческая богема напрягала его не меньше, чем бомонд в игорном зале Брауна. — А? Конечно, самые ужасные. Берт смешливо фыркнул и отпер дальнюю, скрытую за поворотом дверь — стерильно-белую, даже без номера. Внутри оказалось просторное помещение, залитое искусственным светом, с отдельными полочками для инструментов и материалов. Многочисленные полотна прошлого располагались по всему периметру высокой стены, словно галерея для вдохновения. Но что-то в них было не так… — Ясно… Ангел, а характер, как у твоего дружка. Как он там, кстати? Вульф оглянулся на Берта, устанавливающего чистый холст на второй мольберт, а затем снова перевел внимание на картины. Текстура, вот оно что. Все выглядело идеально, если не считать мазков, нанесенных кистью, а не печатным станком. Но вряд ли Берт мог позволить себе Мане или Ренуара в качестве скромного украшения студии. — Прекрасно. Получил внушительную компенсацию от Виттельсбахов и укатил в Скандинавию писать фьорды. Говорит, воздух Германии губит таланты. — Честно скажу… я удивлен, что ты с ним дружишь вообще. Ну, вы ж разные, как мягкое и мокрое. — Юрген… сложный. Но это не делает его плохим. Мы начинали вместе, в этой мастерской, но его видение… не всем нравилось. А социальная изоляция, как известно, плохо влияет на людей. К тому же, Юргену нужно подтверждение собственной значимости, а его тут и так недолюбливали, так что вместо похвалы он получал в лучшем случае упреки, а в худшем — пакости. — И он ушел к Рихтеру? — Он просто ушел. А с Рихтером случайно получилось. Теперь он на своем месте, делает, что нравится, даже если это не нравится другим. И даже если это не нравится мне. Я рад за него, по-дружески, правда. И для него это ценно. Друзей у Рихтера-то он так и не завел. — Я примерно понимаю причину. — Не надо. Я понимаю, он мог создать у тебя неприятное впечатление, но не стоит судить человека по первой встрече. Берт наконец приметил интерес Вульфа и смущенно улыбнулся: — О, не трогай, ладно? Они еще сохнут. Я только что закончил «Певицу в зеленом», два часа возился, чтобы переделать оттенок корсета. Вульф нахмурился, но послушно отошел от картин. А затем приметил сложенные в большую пачку холсты поменьше, повторяющие те, что красовались на стене. Вот только эти были именно напечатаны, причем явно на полихлопке. — Ты так… обучаешься? — спросил Вульф, хотя ответ знал и так. Нет, на работы начинающего это не походило. Картины выглядели точными копиями, начиная от техники нанесения мазков, заканчивая особенностями цвета именно той эпохи экспрессионизма. — Выглядит… впечатляюще. Он снова повернулся к полотнам. Черт возьми, находись они, например, дома у Виттельсбахов, Вульф принял бы их за оригиналы. И это вызывало двоякие чувства: то ли дух захватывало, то ли мороз по коже. — Это мой проект. Точнее, наш с герром Вайшером. Берт покраснел и замялся, будто тема доставляла ему физический дискомфорт. — Эм… ты уже придумал, что хочешь написать? Я взял небольшой холст, бумага для набросков лежит здесь, материалы бери любые, у меня тут много и… — Нет. Что за проект? Вульф сложил руки на груди, следя за его бесполезными перемещениями по мастерской. Берт не создавал впечатления нервного юнца, и такое поведение вызывало уйму вопросов, возможные ответы на которые Вульфа отнюдь не радовали. — Ладно, — наконец сдался Берт. А потом довольно долго молчал, прежде чем подобрать слова. — Это не то чтобы секрет, но… Мы продаем реплики картин. Герр Вайшер — отличный арт-дилер, а я… — Копировальщик. Слово отдавало пеплом на языке. Вульф знал, что ремесло копиистов ценится, но это всегда казалось ему чем-то грязным, фальшивым, почти предательством дара и собственных навыков. — Ну, я бы это так не назвал, но в целом… да? Слушай, я понимаю, ты можешь думать, что я бездарен, но… — Я думаю в точности наоборот. У тебя такие данные! А ты спускаешь их на это! — Вульф широким жестом указал на стену. — Я не вижу здесь ни одной твоей личной работы. А я же видел, как ты писал у Виттельсбахов. Это было… несравнимо. Будто воздух на полотне. Берт поджал губы, и мягкое лицо его вдруг стало неожиданно взрослым. Даже румянец на скулах выглядел не мило, а тревожно. — Мне надо есть. Платить за аренду. Помогать маме. И еще много взрослых вещей, с которыми приходится мириться после совершеннолетия. Период, когда я мог писать, что угодно, давно прошел. Те работы никому не нужны. Ты же видишь, что сейчас за время. Даже это, — он кивнул в сторону двери, за которой возились те, кого Вульф без зазрения совести считал фриками, — уже не популярно. Нужно либо эпатировать снова и снова, либо обращаться к классике. И люди… платят за это. Хорошо платят. Он плюхнулся на вертящийся табурет и потер лицо. Вульф пристроился на подоконнике. Тишина повисла крайне неловкая. — Прости, — выдохнул Берт. — Не надо было выливать на тебя этот поток мыслей. — Я… понимаю. Видимо, я до сих пор живу в мире, где искренность в искусстве важнее. Вульф попытался улыбнуться, но вышло так себе. Не ему было судить. Его искусство ограничивалось самопальными открытками и горными пейзажами на крошечных холстах, которые хорошо расходились только в туристические сезоны. Он тоже был ремесленником, но судорожно цеплялся за мысль, что однажды по мановению руки станет новым Рунге или кем-то в таком роде, но само такое будущее представлялось ему крайне смутно. В океане неизвестности у его лодки было только два весла: деньги и творчество, а откуда бралось первое и на чем строилось второе, Вульф никогда не задумывался. Потому что это было… больно. Ведь всегда пахло ложью. — Без обид, но это удивительно для парня из мастерской Вейгеля. Реальность очень больно тебя ударит. Берт безрадостно усмехнулся. — Я… был таким же. И иногда хочу снова таким стать. Но я слишком долго в этом бизнесе, чтобы забыть. Так что… Если у Вайшера все получится, вон ту картину купят за тридцать тысяч марок. Он указал на «Ирисы» Ван Гога, а Вульф едва не шлепнулся с подоконника. — Сколько?! — Ага. Мне, конечно, достанется только сорок процентов, но это уже огромные деньги для мальчика, который полдетства ел остатки с хозяйского стола или воровал персики с соседних дворов. Он пожал плечами, встал и наконец взял в руки карандаш. Вульф сделал то же самое и опасливо приблизился к выделенному ему мольберту. В голове теперь была полнейшая каша. Он думал, что шел в цитадель искусства, а оказался… в обычном мире. С капитализмом, выскочками, разбитыми мечтами и стиснутыми ради заработка зубами. Флер творческой магии рассеялся, как утренний туман. — На конкурсе… — прокашлявшись, начал Берт, — я видел твою работу. Мне показалось, твой стиль имеет все шансы сравниться с Каспаром Давидом Фридрихом. Та же мощь, напор и скрытая за яростью ранимость. И я подумал… — Что вам хочется расширить рынок с импрессионизма до романтизма. Он так сильно сжал карандаш, что едва не сломал его пополам. Берт потупил взгляд. — Без лишних предисловий: да. Ты явно талантлив, а герр Вайшер уже не раз заикался, что ему бы не помешал еще один мастер. И я просто подумал, что можно было бы дать тебе шанс. Мне показалось, мы чем-то похожи. Ты явно тоже из не очень богатой семьи и… Он что-то болтал еще, но в голове Вульфа пульсировало только одно: шанс. Им он считал портрет Евы, им ему казалась эта мастерская. Но то был шанс на творчество, на реализацию. Но реальность оказалась куда прозаичнее. И самое страшное, что на секунду, но что-то внутри Вульфа завопило от восторга. Деньги — вот что бы он получил. Но стоило ли благополучия измаранной души? Не был ли сам страх этого детской, до глупости наивной мечтой, которой полагалось лопнуть еще много лет назад, на первых вступительных экзаменах в Вене? — Я могу подумать? — сухо спросил Вульф. Это все, на что он был сейчас способен. — Конечно. Сегодня можем поработать просто так… Я давненько не писал что-то свое. Берт выдохнул и с явным облегчением включил магнитофон с каким-то синти-попом вроде Wolfsheim, прежде чем вернуться к мольберту. Мысль пришла к нему удивительно быстро, так что к моменту, когда Вульф только поднес карандаш к холсту, Берт уже вовсю делал размашистые линии. — А где ты так научился? Ну, копировать? Потому что это… — Вульф бросил короткий взгляд на стену. — Пугает даже. Настолько похоже. — Не знаю, был ли это комплимент или оскорбление, но спасибо. И я не учился. Это врожденный дар, можно сказать. Я еще в школе мастерски копировал почерк матери, когда нужно было относить записки учителям, чтобы с уроков уйти. С картинами, как оказалось, оно тоже работает. Это не выключается, знаешь. Так что, наверное, с даром я погорячился. Это скорее проклятие. Вульф покачал головой, не зная, что и ответить. У него все еще было двоякое чувство по отношению к сегодняшнему открытию. — Можно еще спросить? А как… у вас здесь все устроено? Ну, раз материалы доступны всем, то кто-то за них все же платит. — Спонсоры. Плюс членский взнос. Как в политической партии. Я думал, у вас так же. — Вроде того… Вульф отвернулся, решив, что, несмотря на открытость Берта сегодня, пока не готов делиться правдой. Это еще недолго неприятно ворочалось внутри, а после забылось. Поток вдохновения унес Вульфа в недолговечный фальшивый мир, где чаяния об искусстве не приносили боли. На холсте быстро вырисовывался знакомый силуэт, будто сознание Вульфа, о чем бы он ни думал, так и норовило вернуться ко вчерашнему дню. Но Ева больше не была Артемидой, богиней охоты, безжалостной и гневной. Образ эринии стерся, явив нечто более глубокое, от чего у Вульфа до сих пор тянуло внизу живота. Теперь она предстала в облике Девы Святого Грааля, той самой, что Россетти запечатлел в своих прерафаэлитских грезах: рыжеволосая фигура в струящемся платье цвета осенних листьев, с изящными руками, держащими сияющую чашу. Вульф отложил карандаш, взявшись сразу за кисть, и та скользила по холсту с почти религиозным трепетом, нанося мазки охры и киновари, чтобы передать тот медный блеск ее волос, что переливался в свете уличных фонарей и автомобильных фар, как нимб святой в средневековой миниатюре. В ее чертах проступала иная, пугающе светлая сила, та, что в старых легендах заставляла рыцарей падать на колени не перед мечом, а перед чистотой, перед непостижимым выбором, который делала сама Дева Грааля, удерживая чашу так, будто она весила целый мир. Ева не смотрела на зрителя снизу вверх; наоборот, будто сама склонилась над чем-то хрупким и важным, скрытым за пределами рамы. Чем больше Вульф выстраивал линию за линией, тем отчетливее понимал: Ева стала не просто образом. Она стала тем, ради чего отбрасывают страх и честь, ради чего совершают глупости и подвиги. Его собственным Граалем, который он никак не имел права хотеть, но все равно желал до дрожи.