Искры пепла

Гостиная их люкса была залита мягким светом напольных ламп. Воздух пах заказанным в номер тайским карри и дорогим кондиционером. После недели промо в Японии у всех наконец-то был свободный вечер. И ещё два дня отдыха впереди. Йеджи, развалившись на диване, листала меню доставки десертов. Юна и Черён спорили о том, какой фильм посмотреть, тыча пальцами в экран планшета. Рюджин, свесив ноги с подлокотника кресла, внезапно хмыкнула: — Кстати, видели сегодня Чанбина у лифта? Говорил, у них тут же тренировачную студию арендовали на утро. Похоже, компания решила сэкономить на хостелах и всех согнала сюда. В комнате на секунду повисла тишина. Не неловкая, а… настороженная. Все, кроме одной, невольно перевели взгляд на Лиа. Она сидела у окна, спиной к ночному Токио, и якобы проверяла расписание на завтра в телефоне. Но её поза была неестественно прямой, а большой палец не листал экран, а замер на одном месте. — Лиа-я? — осторожно позвала Йеджи. — Ты слышала? — Слышала, — ответила Лиа, не поднимая головы. Её голос был ровным, и каким-то… отполированным. — Это логично с точки зрения логистики компании. Тренировочная студия в пяти минутах езды, трансфер один на две группы. Она произнесла это как отчёт. И в тот же момент её взгляд, быстрый и острый, как щелчок, метнулся к входной двери их номера. Не к замку, а щели под дверью. Будто она прислушивалась не к словам, а к шагам в коридоре. Рюджин и Черён переглянулись. Странность была едва уловимой, но они её почувствовали. Как тихий, высокочастотный звон в воздухе. ... Час спустя. Лифтовый холл на первом этаже. Они спускались за забытой Юной сумкой с косметикой. Лиа шла в середине группы, улыбаясь какой-то шутке Рюджин. Она выглядела почти расслабленной — плечи опущены, в руках только ключ-карта. Дзинь-дон! Лифт мягко остановился, двери разъехались, и прямо перед ними, в ярко освещённом мраморном холле, прислонившись к стене и уткнувшись в телефон, стоял Хёнджин. Он услышал звук, поднял голову, узнал их и автоматически, с полуулыбкой, отступил на шаг, давая место для выхода. Вежливый, нейтральный жест коллеги. И случилось это. Улыбка слетела с лица Лии мгновенно, будто её стёрли ластиком. Всё её тело — плечи, спина, шея — вздрогнуло одним резким, коротким спазмом, как от удара слабым током. Она не отпрянула. Она застыла. Её походка, только что лёгкая, стала резкой, деревянной. Она прошла мимо Хёнджина, кивнув в ответ на его небрежное «Привет», но её движения напоминали не шаг человека, а перемещение манекена по заданной траектории. Спина — прямая, подбородок — приподнят, взгляд — устремлён в точку где-то за горизонтом холла. Полная боевая готовность. Полное отключение от текущего момента. В лифте, прямо за её спиной, Йеджи встретилась глазами с Черён. Взгляд длился долю секунды, но в нём было всё: «Ты видела?» «Видела.» Молчание, натянутое как струна, сопровождало их весь путь до администратора и обратно к лифту. Хёнджин уже ушёл. Но призрак его присутствия висел в воздухе, осязаемый и тяжёлый. ... Настроение было испорчено. Все молча занимались своими делами, но напряжение не рассеивалось. Именно тогда Рюджин, вечно та, что ломает лёд самым неудобным способом, с размаху плюхнулась на диван и заявила: — Знаете что? Сидим тут как на иголках. Давайте позовём парней. Ну, тех, кто не спит. Закажем пиццу, поболтаем. Мы же все тут в одной ловушке этого отеля. Разомнёмся. Лиа, сидевшая в своём кресле у окна, резко подняла голову. — Нет, — сказала она слишком быстро, слишком резко. — Это плохая идея. Им нужно отдыхать. Нам — тоже. — Да ладно, на часок! — Рюджин махнула рукой. — Я схожу, спрошу! И, не дожидаясь возражений, она выскочила в коридор. Лиа замерла. Казалось, она вот-вот бросится вслед, чтобы физически остановить её, но вместо этого её лицо стало абсолютно пустым. Она медленно взяла телефон и уткнулась в экран, приняв позу человека, которого всё происходящее не касается. Но её взгляд был пуст. Она не читала, не листала. Она просто смотрела в яркий прямоугольник, как в щит. Через десять минут Рюджин вернулась, а с ней — Чан, Хёнджин, Минхо и Чанбин. — Остальные спят или в игре зависли, — бросила Рюджин, пропуская гостей. Минхо вошёл последним. Его взгляд сразу же, против воли, нашёл Лию у окна. Она не смотрела на него. Она смотрела сквозь него. Но её пальцы, сжимавшие телефон, побелели. Завязался неловкий, но постепенно теплеющий разговор о туре, о городе, о глупом меню в мини-баре. Лиа не произносила ни слова. Она была призраком за своим стеклянным щитом. И тогда Йеджи, наблюдающая за ней всё это время, решилась. Она встала, сделав вид, что ищет что-то, и обвела взглядом комнату. — Странно, — сказала она громко, нарочито беспечно. — Я не могу найти свою серую кофту. Тот оверсайз худи, знаете? Я вчера её точно сюда принесла. Все на секунду отвлеклись. Черён пожала плечами. Юна предложила посмотреть в гардеробной. Лиа продолжала смотреть в телефон. Казалось, она не слышит. — Может, в корзине для белья? — предположил из вежливости Чан. И тут, не поднимая глаз, ровным, автоматическим голосом, как будто считывая данные с экрана, прозвучал ответ: — Нет. Она на второй полке в твоём чемодане, в чёрном пакете для обуви. Ты убрала её туда сегодня утром, потому что боялась, что её постирают с красной вещью. Тишина. Она сказала это. Сказала, не задумываясь. Как факт. Как часть своего внутреннего каталога. И в этой тишине все кусочки пазла — вздрагивание у лифта, взгляд на дверь, деревянная походка, пустой взгляд в телефон — собрались в одну, чудовищно ясную картину. Йеджи медленно повернулась к ней. В её глазах не было гнева. Только леденящее, щемящее понимание. Лиа внимательно смотрела на неё так, будто нечто намертво примагнитило её к старшей. — Лиа-я… — голос Хван сорвался. — Ты… ты что, всегда за нами так… следишь? И вот тогда идеальный мир разбился. Окончательно. Тишина была густой, как смола, время словно замедлило своё течение, образуя вакуум в головах всех собравшихся. Всех кроме той, на кого они смотрели в этот момент. Они ждали её ответа, оправдания, отрицания — чего угодно. Что-то во взгляде их подруги переменилось. И это был уже не взгляд пойманной девочки. Это был взгляд обвинителя, который несколько лет носил в себе приговор. — Слежу? — её голос прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным, как лезвие. — Я не следила. Я изолировала, минимизировала контакт с ними, — она кивком указала на замерших на диване парней. — Зачем, Лиа? — голос Черён дрожал. — Мы же семья. Почему изоляция? Джису сначала молчала, уставившись на свои руки. Её брови были нахмурены, на лбу образовалась морщинка. Потом она снова посмотрела на них. — Семья, — повторила она, словно пробуя это слово на вкус. Сморщилась, как от тонны лимонов. — Семья, которая отправляет тебя в ссылку, когда шквал лжи обрушивается на твою голову. Семья, которая велит «отдохнуть», пока твоё имя топчут в грязи. Две тысячи двадцать третий год. Ложные обвинения в школьном насилии. Помните? Она видела, как Йеджи сомкнула веки, как Рюджин отвела взгляд. Помнили. Конечно, помнили. Все помнили тот ад в соцсетях, тот ледяной страх в компании. — Я боролась, — буднично сказала Джису, её голос стал твёрдым, металлическим. — С самого дебюта. С две тысячи девятнадцатого. Каждый день, когда мы выходили на сцену после них, — снова кивок на парней, — каждый совместный проект, каждый взгляд — всё это было полем боя. Потому что я знала: одно неверное движение, одна сплетня, один намёк — и всё. Но я выстояла. Я выдержала всё это. Сама. Она делает паузу, и её глаза горят холодным, нечеловеческим огнём. — А потом пришёл две тысячи двадцать третий год. И лживые обвинения. И что сделала наша «семья»? Не встала стеной. Не выпустила опровержение с фактами. Она ушла в тень. Меня вынудили взять паузу. Рест. Красивое слово для изгнания. Для публичного признания: «Да, в нашей группе есть проблема». Они сдали меня! Система, которой я подчинялась все эти годы, сломала мне хребет. Слёзы на её глазах были не от слабости. От ярости. От абсолютной, леденящей обиды. — Одиннадцать месяцев. Не из-за него, — она бросает взгляд в сторону Минхо, выглядещего абсолютно разбитым, словно кто-то вынул его душу и закрутил её в тугой узел, до того он был бледным. — Из-за них. Из-за менеджеров, из-за пиарщиков, из-за тишины, которая кричала громче любых обвинений. Я училась заново дышать в этой тишине. И я поклялась, что никогда — слышите? НИКОГДА — это не повторится. Ни со мной, ни с вами. Вы все заболеваете! Смотрите! — она ткнула пальцем в Йеджи. — Ты вздыхаешь, когда Хёнджин пишет! Это первый симптом! — палец переметнулся на Рюджин. — А ты злишься и грубишь, потому что боишься собственных мыслей о Чане! Это вторая стадия! — она обернулась к Черён, и её лицо исказилось гримасой ужасающей жалости. — А ты замираешь, когда слышишь его голос… Ты уже в опасности! Она обвела их взглядом, и в нём была только мания, но и страшная, искажённая правда её опыта. — Я видела, как начинается конец. Снова. С их стороны. Совместные проекты? Это пороховая бочка. Общие шутки в соцсетях? Это фитиль. Один неверный шаг, один снимок, одна вырванная из контекста улыбка — и на вас обрушится тот же шквал. Но вас уже не отправят в «рест». Вас сотрут. Как стирают компрометирующие файлы. Как я меняла расписание, удаляла сообщения и отменяла проекты. Я делала грязную работу за систему, которая в итоге всё равно вас не защитит. Потому что я единственная, кто знает, на что эта система способна, когда ей становится страшно. — Но мы… мы сильнее теперь. Мы можем бороться вместе… — голос Юны дрожал, в её глазах стояли слёзы. — ВМЕСТЕ?! Джису рассмеялась. Это был сухой, надтреснутый звук, он пустил мурашки по спинам присутствующих. — Система не защищает «вместе». Система жертвует самым слабым звеном, чтобы спасти остальных. Тогда самым слабым звеном оказалась я. Потому что уже была слаба, уже чувствовала. Позволила себе эти чувства, позволила себе сорваться, когда они вырвались наружу! В следующий раз это можешь быть ты. Или ты. Или ты. Она смотрит на каждую из них, и в её взгляде — не ненависть, а мучительная, искалеченная ответственность. — Моя система — это не система слежки. Это система выживания. Та, которую они не дали мне тогда. Я строю для вас бункер, пока вы не понимаете, что над вами уже летят бомбы. И да, — её голос срывается, — в этом бункере нет места ему. Потому что он — самая большая, самая красивая, самая опасная бомба из всех. Любовь к нему — это гарантированный взрыв. Меня он уже взорвал изнутри, когда я была слаба. А теперь… теперь я просто не даю фитилю загореться. В этом откровении для всех открылась не больная, помешанная на контроле сумасшедшая, а раненная, отчаявшаяся и любящая девушка. Их подруга. Йеджи вытерла влажные щеки и шмыгнула носом, на секунду закусив губу. Она задрала голову к потолку, словно пытаясь загнать слёзы обратно. Её голос должен быть чётким, чтобы Лиа его услышала. Потому что Йеджи понимает, чертовски понимает её. — Ты права, — сказала она ровно, хрипло. — Система предала тебя. И это чудовищно. Но ты совершила ту же ошибку, что и они. Ты решила за нас. Ты не спросила, готовы ли мы к твоей войне. Ты объявила всех врагами, а нас — беспомощными детьми, которых нужно спасти от самих себя. Она подошла ближе для того, чтобы наклонится к ней и посмотреть в глаза. — Когда на нас обрушился тот шквал, я каждую ночь просыпалась в холодном поту. Не только из-за тебя. Из-за мысли, что я, как лидер, не смогла защитить свою фею. Это съедало меня. Но я не стала строить тюрьму. Я стала строить армию. Мы учились отвечать на провокации. Мы нанимали юристов. Мы меняли пиар-команду. Мы боролись — открыто. А ты… ты боролась в одиночку, в тени, и превратила нас из бойцов в заложников твоих страхов. Ты поступила точно также, как поступили с тобой. Это было последней каплей. Щит рухнул. Система дала сбой. Джису смотрела на неё широко раскрытыми глазами, анализируя каждое слово, прокручивая его в голове снова и снова. Волна осознания была страшнее тцунами — она яростно смела все установки, все правила, все ритуалы, заставила Джису, ту слабую девушку, что пряталась внутри, за ними, взволнованно обернуться к выходу из клетки рациональных причинно-следственных связей. Ныняшняя Джису резко встала, будто отшатываясь от этих слов. Её дыхание было рваным, словно она пробежала марафон. Захлёбывалась водой. Она смотрела на них, но уже не видела — она видела что-то другое. Листы блокнота, исписанные её почерком. — Я стала угрозой? — пробормотала она уже себе под нос, голос потерял силу и стал плоским. — Гиперэмпатия. Фиксация. Требуется… требуется привести мысли в порядок. — Лиа-я, что с тобой? — Йеджи испуганно протянула к ней руку, надеясь прикоснуться. Но Лиа уже не слышала. Она резко ушла от прикосновения и развернулась, практически убегая в свою комнату. Все инстинктивно последовали за ней, она схватила что-то с кровати и побежала в сторону личной ванной — самого маленького, самого контролируемого пространства в апартаментах. Дверь захлопнулась за ней. Послышался щелчок замка. Наступила секунда ошеломлённой тишины. Потом из-за двери донёсся тихий методичный, ритмичный скрежет. И приглушённый, заученный, как молитва, голос: «…нельзя оставлять следов. Данные должны быть чистыми. Система должна перезагрузиться с нуля…» Минхо первым рванулся к закрытой двери. — Лиа! — крикнул он, и в его голосе впервые за много лет прозвучала чистая, неконтролируемая паника. — Лиа, открой! Он не стал стучать. Отшатнулся и с размаху ударил плечом в районе замка. Дверь — крепкая, профессиональная — дрогнула, но не поддалась. — Чанбин! Хёнджин! — крикнул Минхо через плечо, и его голос, низкий и рвущийся, зашевелил волосы на затылке названных. Через несколько секунд они вместе накинулись на дверь. — Вместе! — скомандовал Чанбин, и три тела обрушились на дерево. Дверь с треском поддалась. Ванная комната была залита холодным светом люминесцентной лампы. Воздух пах ментолом и чем-то химически-резким — хлоркой. Идеальная, почти хирургическая чистота. Джису сидела на полу, прислонившись к стене между джакузи и раковиной. Рядом на кафеле валялся её телефон с разбитым экраном. Она протёрла им бортик раковины. Вот откуда был скрежет. Но это было не главное. Главное было у неё в руках. Она методично, слой за слоем, стирала ластиком что-то в толстом бумажном блокноте. — Лиа! — Йеджи бросилась к ней, присела, пытаясь поймать её взгляд. — Что ты делаешь? Джису медленно подняла голову. Её глаза были кристально ясными, сухими и абсолютно пустыми. В них не было ни страха, ни паники, ни даже узнавания. Только холодная, отточенная решимость. — Я ликвидирую угрозу, онни, — её голос звучал ровно, как дикторский текст. — Источник — это я. Мои записи. Мои наблюдения. Они стали вектором. Их нужно стереть. Тогда система — вы — будете в безопасности. Она снова провела ластиком по странице, стирая не карандашные пометки, а распечатанный текст, втирая его в кашу из бумаги. Ластик скрипел по бумаге, звук казался невыносимо громким в этой леденящей тишине. Чан первым пришел в себя от шока. Он осторожно, как будто боясь спугнуть дикое животное, шагнул вперёд и мягко, но твёрдо взял её за запястье, останавливая механическое движение. — Нет, Джису, — сказал он тихо, и в его голосе не было осуждения, только щемящая жалость. — Хватит. Всё кончено. Она замерла. Посмотрела на его руку на своём запястье, будто не понимая, что это и как оно тут оказалось. Потом её плечи дрогнули. Не рыданиями. Мелкой, прерывистой дрожью, будто внутри неё ломалась какая-то последняя, невероятно прочная балка. — Но… но я должна была вас защитить, — выдохнула она, и её голос наконец дал трещину, став тонким, потерянным детским шёпотом. — А я… я и есть болезнь. Так и написано в протоколе. Значит… значит, меня тоже нужно стереть. И тут Йеджи, не выдержав, обхватила её и прижала к себе, игнорируя ластик, игнорируя блокнот. — Дурочка, — хрипло прошептала она, и слёзы наконец хлынули из её глаз, капая на аккуратно убранные волосы Джису. — Дурочка, ты же наша сердцевина. Наша точка сборки. Как мы можем быть в безопасности, если тебя нет? Минхо не двигался. Он смотрел на эту сцену, и видел зеркало. Своё собственное, искажённое до неузнаваемости лицо. Ту же самую гиперответственность. То же самое желание всё контролировать, чтобы не было больно. Только доведённое до абсолютного, сокрушительного абсурда. Он сделал шаг назад, давая пространство Йеджи и Черён, которая, рыдая, пристроилась с другой стороны. Его роль здесь была не утешителя. Его роль была — первопричина. И теперь ему предстояло найти способ стать решением. Здесь, в этой стерильной ванной, среди обломков чьего-то рассудка, время будто остановилось. Остановилось на хрупкой, сломленной девушке в центре, которую наконец-то перестали подозревать, обвинять и просто... обняли. Где-то за стенной послышались голоса людей идущих по коридору мимо их люкса. Внезапно грохнула дверь лифта, настолько громко что все вздрогнули. Но не Джису. Она окаменела. Её дыхание остановилось, тело стало абсолютно неподвижным и тяжёлым в объятиях Йеджи. Не страх. Не испуг. Полное, мгновенное отключение. Реакция существа, наученного не шевелиться, когда слышишь шаги по коридору. Это длилось три секунды. Потом она выдохнула, и в её выдохе был звук, похожий на тихое шипение разблокируемого механизма. Черён, сидевшая рядом, встретилась глазами с Йеджи. В её взгляде читался тот же леденящий ужас. Что они с тобой делали эти одиннадцать месяцев? Йеджи сглотнула, её объятия стали осторожнее, будто она боялась сломать что-то хрупкое. В воздухе повисло нечто большее, чем шок. Тишина стала густой и тяжёлой, пронизанной ужасающими догадками. Джису не сопротивлялась их прикосновениям. Она сидела, уткнувшись лицом в плечо Йеджи, и её голос, приглушённый тканью, звучал плоским, безэмоциональным эхом: — Я не хочу, чтобы это случилось с кем-нибудь из вас. И именно эта простая, почти детская формулировка обожгла сознание каждого в комнате сильнее любых подробностей. Потому что их мозги, уже обработанные шоком от увиденного, начали достраивать картину самостоятельно. В сознании Йеджи всплыл образ: Джису год назад. Внезапно ставшая отстранённой, бледной. Шёпот менеджеров о «необходимом отдыхе для восстановления после переутомления». Её собственные попытки дозвониться, натыкающиеся на вежливые, но непробиваемые отговорки. «Ей нужен покой». «Это в её же интересах». Они все тогда купились на эту версию. Поверили, что это просто выгорание. Что её лечат. Что она «восстанавливается». Черён, тихо плакавшая у другого плеча, вдруг перестала дышать. Ей вспомнилось, как Джису в последнее время мягко, но настойчиво отговаривала её от слишком личных, слишком эмоциональных разговоров с продюсерами мужского пола. «Не давай повода для сплетен, Черён-я. Сплетни — это предварительный диагноз». Она думала, это просто забота о репутации. А это был крик души, запертой в камере одиночества на одиннадцать месяцев из-за «риска». Не такого, но всё же! Рюджин стояла, сжав кулаки. Её обычная ярость куда-то испарилась, оставив после себя леденящую пустоту. Она видела теперь не слежку, а… отчаянные попытки создать карту минного поля. Поля, на котором сама Джису уже подорвалась. Она пыталась предупредить их, указать на каждую мину, каждую растяжку. Самым уродливым, самым неправильным способом из возможных — но единственным, который её сломленный разум смог придумать. Чанбин закрыл глаза. Он понял. Понял всё. Не детали, но суть. Этот ужас в её глазах, когда она говорила об «изоляции» — это был не страх перед больницей. Это был страх перед исчезновением. Перед стиранием из жизни, из памяти, из общего дела. Перед тем, чтобы стать призраком для тех, кого любишь. Все её действия были криком. Немым, искажённым, но чудовищно громким криком человека, который прошёл через ад одиночества и был готов на всё, лишь бы его друзья не ступили на ту же дорогу. Йеджи медленно выдохнула. Она не стала спрашивать «что они с тобой сделали». Она уже боялась услышать ответ. Вместо этого она прижала Джису ещё крепче, как бы пытаясь своим теплом растопить тот лёд одиннадцатимесячной изоляции, который всё ещё сковал её душу. — Тебя никто не изолирует, — твёрдо, сквозь слёзы, прошептала Юна. Она села перед ней на колени. Та, кто первой заметила её изменения, кто первая посеяла семена подозрений в других. — Никогда. Слышишь? Мы не позволим. Ты с нами. Ты наша сестра! Её слова повисли в воздухе, но их эхо достигло Джису. Ту, что наконец вырвалась из собственной клетки.