Луч света в темном кабинете

Она помнила всё. Не обрывками, не смутными образами — а с той ужасающей ясностью, которая приходит только после непрожитого горя. Память не тускнела со временем. Она просто пряталась, как зверь в норе, чтобы в тишине выйти наружу. Она помнила шахты. Запах угольной пыли и сырого камня. Руку отца Альберта — большую, мозолистую, тёплую — которая держала её ладонь, пока они спускались вниз. «Я покажу тебе, где работает папа», — сказал он. Она помнила, как он улыбнулся. Как она улыбнулась в ответ. А потом — грохот. Треск. Тьма. Она помнила доктора. Его резкие черты лица и крохотные глаза. Как зрение заливало фиолетовым, будто надевая фильтр, хотя очков не было. Первая доза мерцания. Вторая. Третья. Четвертая. К шестой у неё просто не было сил кричать, она отключилась. Может быть от ран, может быть от боли ран, может быть от непонимания того, что с ней вытворяют. Почему она на холодном операционном столе, ослепленная холодной лампой. Его ужас, когда он увидел её глаза - розовый с примесью фиолетового. Розоватый свет пульсировал в такт её ненормальному сердцебиению. «Ты неудачный эксперимент». Она помнила мать. Эмили. Светлые волосы, карие глаза, чёрные перчатки без пальцев, которые она носила каждый день. Помнила её голос — низкий, мелодичный, когда она пела старую заунскую колыбельную. Помнила её руки, которые заплетали Иви косу каждое утро. А потом — банка. Стекло. Формалин. Глаза матери, которые смотрели в никуда. Крик, застрявший в горле. Бегство. Трубы. Холод. Она помнила Виктора. Его трость, которая стучала по металлическому полу. Его голос: «Я не помешаю?». Его руку, протянутую к ней — первую руку, которую она взяла после смерти матери. Она помнила, как он учил её читать — терпеливо, методично, не повышая голоса. Как он заваривал чай и оставлял кружку на её столе. Как он сидел рядом, когда у неё случались приступы от болей, и клал холодную ладонь ей на лоб, и боль странно притуплялась. Иногда отступала. Она помнила Академию. Запах старых книг и мела. Коридоры, по которым она ходила, опустив голову, чтобы не встречаться взглядами с теми, кто называл её ведьмой. Алекса Корбетта и его шайку. Синяки на шее. Удушье. И Виктора, который однажды остановил их в коридоре и сказал что-то — она так и не узнала что, — после чего они больше не прикасались к ней. Она помнила Джейса. День, когда Виктор и она нашли его в обломках его собственной мастерской — растрёпанного, отчаянного, стоящего на краю и готового спрыгнуть вниз. «Я не помешаю?» — спросил тогда Виктор. И Джейс не спрыгнул. Она помнила, как они втроём работали над формулами. Как Джейс спустя несколько лет назвал их семьёй — впервые, неожиданно, и она сделала вид, что не слышит, но запомнила навсегда. Она помнила, как они создали хекстек. Вспышка синего света. Парение под потолком. Восторг, смешанный с ужасом. «Мы изменили мир», — сказал тогда Джейс, когда им удалось спуститься. И они действительно изменили. Она помнила, как всё пошло не так. Взрыв в зале Совета. Кровь. Крики. Советники, которых она знала в лицо и по именам — Хоскел, Болбок, Кассандра Кирамман, — мертвы. Мэл Медарда, их спонсор, союзник, чудом выжившая. И Виктор — без сознания, с ссадинами и синяками, ненормальная худоба была видно сквозь рваную одежду, умирающий у неё на руках. Она помнила, как Джейс в отчаянии слил его тело с хекстековым ядром. Как Джейс дрожащим голосом сказал, что Виктор очнулся — но не совсем прежним. Его тело изменилось. Он изменился. И он ушел. Почему он ушёл? Этот вопрос мучил её долгие годы. Почему он не остался? Почему не позволил им помочь? Почему решил, что они предали его, когда они — они! — были готовы на всё, чтобы его спасти? Она прокручивала этот момент в голове тысячи раз, и каждый раз ответ ускользал. Потом она поняла. Надо было отговорить Джейса, попробовать придумать альтернативу, да что угодно. Но она в отчаянии и в истерике согласилась. Она помнила другую временную линию. Разрушенный Пилтовер. Год в четырёх стенах их лаборатории. Крыс. Дождевую воду. Шрамы, которые она оставила себе сама — восемь ровных линий на левой руке, перечеркнувших чёрные следы мерцания с фиолетовыми прожилками. Она помнила, как медленно сходила с ума. Как разговаривала с галлюцинациями. Как ждала смерти. Она помнила, как выбралась. Фигура в капюшоне. Лук в руках. И — Виктор. Постаревший, изменившийся, но всё ещё он. Он перенёс её на крышу Хекс врат и вплавил руну в её кожу — ту самую, рубцы от которой до сих пор иногда фосфоресцировали в темноте. Она помнила финальную битву. Не в общих чертах — каждую секунду. Грохот. Крики. Запах гари и крови. Катапульта. Собственное плечо, пронзённое копьём ноксианского воина — боль была такой, что она чуть не потеряла сознание, но продолжала сражаться. Вай, которая убила того воина своими перчатками. Эволюционировавшие марионетки, которые когда-то были людьми. Она помнила, как они дрались с Виктором в восстановленном зале Совета. Вернее — с тем, чем он стал. Она и Джейс, плечом к плечу, против человека, который был им дороже всех. Его марионеточное тело, его сила, его непробиваемое спокойствие и искаженный голос. Она помнила, как она и Джейс нанесли тот удар. Вспышка. Грохот. Её дрожащие руки после выстрела, оглушительного, звучащего как приговор. Последняя стена, которую можно было возвести, появилась. Но больше всего она помнила конец. Тот момент, когда они втроём — она, Джейс и Виктор были в том странном пространстве и знали, что сейчас всё закончится. Виктор наконец очнулся от своего безумия. Он смотрел на них — на неё, на Джейса, — и в его глазах было то самое выражение. Растерянность. Недоверие. Непонимание. «Вы должны уйти — сказал он, отворачиваясь». А она не могла уйти. Она должна была ненавидеть его — за то, что он сделал с городом, с людьми, с ними. За то, что он пытался эволюционировать её, коснувшись её лба тем самым жестом, который когда-то был жестом исцеления, а стал жестом насилия. За то, что он хотел лишить её воли, сделать частью своего коллективного разума. Она должна была ненавидеть его. Но не получалось. «Потому что мы тебя любим», — хотела сказать она тогда. «Потому что я тебя люблю». Но не сказала. Слова застряли в горле. Вместо этого она просто осталась. Просто положила руку ему на плечо — холодную, как всегда, — и осталась. И Джейс остался. И они уничтожили хекстек вместе. Вспышка. Свет. А потом — ничего. Она помнила всё это. Каждую секунду. Каждую деталь. Не потому что хотела. А потому что прошлое не спрашивает разрешения. *** Шел дождь. Иви не помнила, как оказалась на этой улице. Она помнила только вспышку — яркую, белую, прожигающую сетчатку, — а потом пустоту. А потом холод. А потом боль в плече, которая вернулась резко, будто кто-то снова вонзил копьё в незажившую рану. Она лежала на мокром асфальте, и рыжие пряди волос прилипали к щекам. Дождь барабанил по спине, по рукам, по пальцам, которые она с трудом могла пошевелить. Вокруг были звуки. Чужие. Непонятные. Гул. Где-то далеко музыка — ритмичная, с басами, от которых вибрировало в груди. Свет фонарей резал глаза — слишком яркий, слишком резкий. Пилтовер? Нет. Пилтовер никогда не был таким. В Пилтовере фонари были газовыми, тёплыми, жёлтыми. Здесь — белые, холодные, почти синие. Она заставила себя встать. Правая рука висела плетью, кровь пропитала рукав и капала на асфальт — красное на сером. Ноги держали плохо, но она шла. Шаг. Ещё шаг. Ещё. В конце улицы светилась вывеска. Неоновая, розовая, с какими-то буквами, которые Иви не могла разобрать. Под вывеской — дверь. Из-за двери доносилась музыка. Иви толкнула её. Внутри было тепло. Пахло чем-то сладким — алкоголь, духи, старая древесина. Люди — много людей. Они сидели за столиками, стояли у стойки, смеялись, разговаривали. Обычный вечер в обычном баре. И всё это оборвалось, когда она вошла. Музыка стихла. Головы повернулись. Иви стояла в дверях, мокрая насквозь, с кровью на плече, с волосами, облепившими лицо. В свете бара её глаза — фиолетовые, чужие — отражали неон, и на секунду ей показалось, что она снова там, в Академии, где все смотрели на неё как на ведьму. — Эй, — раздался голос. — Эй, ты в порядке? Из-за стойки вышел мужчина. Высокий. Рыжий. С карими глазами, в которых плескалась тревога. Он шёл к ней, и на мгновение — на одно короткое, безумное мгновение — Иви увидела не его. Она увидела отца. — Пап? — прошептала она и рухнула вперёд. Он поймал её. *** Джон Виверон никогда не считал себя героем. Он был владельцем бара — небольшого, но популярного среди местных. Он умел смешивать коктейли, слушать пьяные исповеди и разнимать драки. Он не умел спасать людей. Но когда девушка с фиолетовыми глазами ввалилась в его заведение и назвала его папой, что-то внутри него сжалось. — Всё, всё, тихо, — пробормотал он, подхватывая её. Она была лёгкой — слишком лёгкой, как птица с перебитым крылом. — Я держу. Эй, кто-нибудь, вызовите скорую! — Нет, — её пальцы вцепились в его рубашку с неожиданной силой. — Не скорая. Не надо. Пожалуйста. Глаза — фиолетовые, неестественные, с розоватым свечением, которое пульсировало в такт её сердцебиению — смотрели на него с отчаянием. Джон колебался ровно секунду. — Ладно, — сказал он. — Не скорая. Но тогда подожди. Он поднял её на руки — она была пугающе лёгкой — и понёс через бар. Толпа расступалась. Кто-то ахнул, увидев кровь. Кто-то достал телефон — снимать или звонить, Джон не знал. Он не обращал внимания. — Марти, закрой бар! — крикнул он бармену. — Никого не впускать. И скажи этим идиотам, чтобы убрали телефоны. Он поднялся по лестнице на второй этаж — туда, где была его комната. Маленькая, захламлённая, с продавленным диваном и стопками коробок из-под пива в углу. Он уложил девушку на диван и впервые смог разглядеть её. Совсем молодая. Лет двадцать с небольшим. Рыжие кудри — мокрые, спутанные. Лицо бледное. Одежда странная, будто из исторического фильма. Из-под рукава, который он осторожно приподнял, выглядывали тонкие чёрные линии. — Что за... — пробормотал он. Линии расходились от запястья к локтю, тёмные, с фиолетовым отливом. Не татуировка — что-то под кожей. Вены? Нет, не похоже. Или похоже. Он достал телефон и набрал сестру. — Марго. Да, я знаю, который час. У меня тут... ситуация. — У тебя всегда ситуация, — раздался в трубке усталый голос. — Что на этот раз? Крыша течёт? Налоговая? Ты опять подрался с поставщиком? — Девушка. Раненая. Кровь, плечо, похоже на колотое. Глаза фиолетовые и светятся. И ещё у неё на руках какие-то чёрные линии, как будто вены тёмные. Пауза. — Джон, если ты напился... — Я трезв! Марго, клянусь. Она ввалилась в бар, назвала меня папой и отключилась. Я не знаю, что делать. Ещё одна пауза. Потом вздох. — Никуда не уходи. Я еду. *** Марго Виверон приехала через десять минут. Насколько она быстро ехала, осталось загадкой. Она ворвалась в бар, даже не поздоровавшись с Марти, и взлетела по лестнице на второй этаж. Её медицинская сумка — старая, потрёпанная, с которой она прошла интернатуру и три года практики — болталась на плече. Она выглядела уставшей. Она всегда выглядела уставшей. Двенадцать часов в клинике, потом невыносимая бумажная работа, потом звонок от брата — и вот она здесь, в два часа ночи, склоняется над незнакомой без сознания девушкой на продавленном диване. — Что у нас? — спросила она, открывая сумку. — Рана на плече. Глубокая. Похоже, колотая. Я не трогал, только прижал полотенце. — Уже хорошо. — она натянула перчатки и осторожно отодвинула пропитанную кровью ткань. — Свети фонариком. Джон послушно включил фонарик на телефоне. Марго работала молча — осмотрела рану, промыла, начала накладывать швы. Её пальцы двигались чётко, привычно, как у хирурга, которым она и была. Но когда она закатала рукав девушки повыше, чтобы проверить пульс, её руки замерли. — Что это? — спросила она. Чёрные линии. Они змеились под кожей, как корни мёртвого дерева, расходясь от запястий к локтям. Марго видела многое — шрамы, ожоги, гниющие раны. Но такого она не видела никогда. — Я же говорил, — тихо сказал Джон. — Я не знаю, что это. И глаза... посмотри на её глаза. Марго осторожно приподняла веко девушки. Радужка была фиолетовой — не просто тёмной, а именно фиолетовой, с розоватым свечением, которое пульсировало, как сердцебиение. Неестественно. Невозможно. — Наркотики? — предположил Джон. — Наркотики так не действуют. — Марго отпустила веко и вернулась к ране. — Это что-то другое. Какая-то... модификация? Экспериментальная татуировка? — Ты веришь в то, что говоришь? — Нет. — она затянула последний шов и отрезала нить. — Но других объяснений у меня нет. Она закончила перевязку, стянула перчатки и посмотрела на девушку. Та была очень бледной — слишком бледной даже для раненого. Рёбра проступали сквозь тонкую ткань кофты. Худоба, которая говорила не о диете, а о долгом, методичном истощении. — Она не из больницы, — сказал Джон. — Она просила не вызывать скорую. — Правильно сделал. С такими глазами и такими венами её бы сразу забрали в карантин. Или того хуже. — И что нам делать? Марго посмотрела на спящую девушку. Та дышала ровно, но хмурилась во сне — будто видела что-то неприятное. Молодая. Совсем девчонка. А на руках, которые она ещё не успела осмотреть полностью, под перчатками, угадывались какие-то старые шрамы. — Ждать, — сказала она. — Когда очнётся — будем думать. Она сняла свою толстовку — старую, с эмблемой медицинского факультета, которую носила ещё в университете, — и накрыла девушку. Та вздрогнула, но не проснулась. — Ты останешься? — спросил Джон. — Нет, я поеду домой, переоденусь во фрак и пойду на бал, — огрызнулась Марго. — Конечно, останусь. Свари кофе. И найди чистое одеяло, тут холодно. Джон пошёл за одеялом. Марго сидела на стуле, смотрела на незнакомку и думала о том, что эта девушка явно прошла через что-то, что не должно было случиться ни с одним человеком. И она ещё не знала, насколько была права. *** Иви открыла глаза через три часа. Первое, что она увидела — незнакомый потолок. Деревянные балки, старая люстра, пыльная лампочка. Пахло деревом, медикаментами и кофе. Где-то рядом тихо разговаривали двое. — ...она сказала «пап». Понимаешь? Посмотрела на меня и сказала «пап». — Джон, ты рыжий. У неё тоже рыжие волосы. Может, у неё просто от шока в голове помутилось. — Или у неё был отец с такими же волосами. Иви медленно повернула голову. В дверях стояли двое — тот самый рыжий мужчина из бара и женщина постарше и черными волосами по плечи, с усталым лицом и медицинской сумкой на плече. Брат и сестра — она поняла это сразу, по тому, как они переругивались. — Очнулась, — сказала женщина, заметив её взгляд. Иви попыталась сесть. Плечо пронзило болью, и она зашипела, хватаясь за повязку. — Лежи, — скомандовала женщина. — Швы свежие. Разойдутся — я тебя зашивать обратно не буду из принципа. — Марго! — возмутился мужчина. — Что «Марго»? Пусть знает, что со мной шутки плохи. Иви переводила взгляд с одного на другого. Они говорили на том же языке, что и она, но слова были... другими. Интонации, акценты. Она не всё понимала. — Где я? — спросила она хрипло. — В моем баре, — ответил мужчина. — Ты ввалилась сюда часа три назад. Кровь, рана на плече, всё такое. Ты помнишь? Иви нахмурилась. Она помнила вспышку. Хекстек. Виктора. Джейса. А потом — пустота. — Я помню... — она запнулась. — Я была в зале Совеьа. Был взрыв. А потом... Она замолчала. Джон и Марго переглянулись. В зале Совета. Взрыв. Эти слова не имели смысла в их реальности. Но они звучали так, будто она говорила правду. — Ладно, — сказала Марго, присаживаясь на край дивана. — Давай по порядку. Как тебя зовут? — Иви. — Иви, — повторил Джон. — Красивое имя. Редкое. — Хорошо, Иви. — Марго не обратила внимания на комментарий брата. — Тебе нужна медицинская помощь. Настоящая, в больнице. Я сделала что могла, но рана глубокая, и там может быть инфекция. — Нет, — Иви снова попыталась сесть. — Никакой больницы. Никаких врачей. Я... не могу. — Почему? Она молчала. — Посмотри на меня, — сказала Марго. — Я врач. Я давала клятву. Всё, что ты мне скажешь, останется между нами. Иви подняла глаза. Фиолетовые, с розоватым свечением, которое сейчас, в тусклом свете лампы, было особенно заметно. Марго не отвела взгляд. — Вы не поверите, — прошептала Иви. — А ты попробуй. Иви смотрела на неё — на уставшую женщину с острым языком и добрыми руками, которая зашила её плечо и укрыла своей кофтой. И вдруг поняла, что ей всё равно. Если она расскажет, а ей не поверят — что ж, к этому ей не привыкать. Если расскажет, а её запрут в желтый дом — что ж, она переживала и худшее. — Меня зовут Иви, — сказала она медленно, — и я родилась в Зауне. Тишина. Джон моргнул. Марго не шевельнулась. — Продолжай, — сказала она. И Иви продолжила. Она рассказала о хекстеке и войне, не углублялась в собственное прошлое. Факты из её эпохи. Десятый век. Пилтовер. 998 год. Слова лились из неё, сбивчивые, путаные, но она говорила и говорила, и никто не перебивал. Когда она закончила — рассказала о том, как уничтожила хекстек, как думала, что умрёт, как очнулась на мокром асфальте, — в комнате повисла тишина. — Ты сумасшедшая, — сказала Марго. Иви сжалась, ожидая удара. — Но это не значит, что ты лжёшь. Она встала и взяла свою сумку. — Ты потеряла много крови. Тебе нужно восстановление. Покой. Еда. — она закинула сумку на плечо. — Джон, она останется у тебя? — У меня? А почему у меня? — Потому что у меня завтра смена в семь утра, а ты здесь живёшь. — Но... — Иви, — Марго повернулась к ней. — У тебя есть выбор. Ты можешь уйти сейчас, и я тебя не задержу. Но с этой раной, в этом городе, без документов и без денег ты умрёшь через пару дней. Или ты можешь поехать со мной. Иви смотрела на неё. Уставшая женщина, которая только что назвала её сумасшедшей, но не ушла. Которая зашила её плечо. Которая слушала. — Я поеду, — сказала она негромко. *** Машина гудела. Иви сидела на пассажирском сиденье, вцепившись в край кофты, и смотрела в окно широко раскрытыми глазами. Она никогда не видела машин — не таких. Огромные, железные, они неслись по улицам, и свет фар разрезал темноту, как ножи. Дома вокруг были высокими — выше, чем она могла представить. Стекло и бетон, неон и пластик. — Первый раз в городе? — спросил Джон, заметив её взгляд. — Первый раз в таком городе, — ответила она. Он не стал переспрашивать. Через полчаса они подъехали к дому Марго. Квартира была небольшой, но чистой. Минимум мебели, максимум книг. На кухне — одинокая кружка в раковине. Иви стояла в коридоре, опираясь на стену, не зная, куда себя деть. — Проходи, — сказала Марго. — Садись. Я приготовлю ужин. — Я не голодна. — А я не спрашивала. Иви села за стол с её помощью. Через двадцать минут перед ней стояла тарелка супа — горячего, с лапшой и зеленью. Она ела и не могла остановиться. Она не помнила, когда в последний раз ела что-то горячее. — А теперь, — сказала Марго, когда тарелка опустела, — подними кофту. Иви замерла. — Зачем? — Я врач. Я видела твои руки. Теперь я хочу видеть всё остальное. — Это не обязательно. — Обязательно. Они смотрели друг на друга через стол. Две женщины, две незнакомки, два мира. Потом Иви медленно подняла кофту. Марго молчала. Она смотрела на рёбра, которые проступали сквозь бледную кожу. На чёрные линии, змеящиеся от запястий вверх, к плечам. На глубокие, старые шрамы — ровные, параллельные, слишком точные для боевых ран. Она всё поняла без слов. — Опусти, — сказала она наконец. — Я принесу тебе чистую одежду. Она вышла и вернулась с толстовкой — мягкой, тёплой, домашней. — Вот. Носи пока. Завтра разберёмся с остальным. Иви взяла толстовку и прижала к груди. — Почему вы мне помогаете? — спросила она. — Вы меня не знаете. Марго пожала плечами. — Ты назвала моего брата папой. Это странно. Но этого достаточно. Она пошла на кухню и включила плиту. — Ужин через полчаса. За окном шёл дождь. В квартире пахло супом и старыми книгами. Иви сидела за столом, сжимая в руках чужую толстовку, и впервые за долгое время чувствовала, что, может быть, этот мир не убьёт её. Может быть, этот мир даст ей шанс.