Луч света в темном кабинете

Утром Марго ушла на работу. Иви проснулась от звука закрывающейся двери и ещё несколько минут лежала неподвижно, глядя в незнакомый потолок. Гостиная была залита серым утренним светом — за окном моросил дождь, и капли стучали по подоконнику. Плечо ныло тупой, постоянной болью. Она помнила, как Марго вчера меняла повязку — молча, сосредоточенно, не задавая вопросов. Она села. Диван скрипнул. На спинке стула висела та самая толстовка — мягкая, серая, с эмблемой медицинского факультета. Иви натянула её через голову, стараясь не тревожить раненое плечо. Толстовка была велика и пахла чужим домом — стиральным порошком, кофе, чем-то ещё, чего она не могла назвать. Квартира была пуста. Иви встала и медленно обошла комнаты. Гостиная — диван, журнальный столик, книжный шкаф, забитый медицинскими справочниками и парой потрёпанных романов. Кухня — маленькая, чистая, с той одинокой кружкой в раковине. Спальня Марго — дверь приоткрыта, внутри виднелась аккуратно застеленная кровать. Ванная — зеркало, аптечка, полотенца, сложенные ровными стопками. Иви вернулась на кухню. Она не знала, зачем открыла ящик. Может быть, просто из любопытства. Может быть, потому что слишком привыкла искать опасность — в Зауне, в Академии, в той проклятой временной линии. Может быть, потому что её руки всегда должны были быть чем-то заняты, а здесь, в этой тихой квартире, заняться было нечем. Ящик был пуст. Ножи. Она помнила, что вчера вечером Марго резала хлеб — длинным, острым ножом с деревянной ручкой. Иви видела его, неосознанно задержала на нем взгляд. Но сейчас ящик был пуст — ни ножей, ни ножниц, ни даже вилок. Только ложки, тускло поблёскивающие в утреннем свете. Она замерла. Потом открыла второй ящик. Третий. Четвёртый. Ничего. Ни одного острого предмета. Марго убрала всё — аккуратно, методично, как хирург, который готовит операционную. Иви стояла посреди кухни и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не благодарность. Не облегчение. Что-то другое — горькое, тёмное. Она видела мои шрамы, подумала Иви. Она видела и всё поняла. И теперь она думает, что я... Она не закончила мысль. Вместо этого она подошла к аптечке. Аптечка стояла в ванной — белый металлический ящичек с красным крестом. Иви открыла его и начала перебирать содержимое. Бинты. Пластыри. Йод. Таблетки в блистерах — названия незнакомые, буквы чужие. Она читала их медленно, по складам, но смысл ускользал. А потом её пальцы наткнулись на металл. Скальпель. Маленький, острый, в стерильной упаковке. Марго, видимо, хранила его здесь по старой привычке — или просто забыла, что он тоже считается острым предметом. Иви вытащила его и долго смотрела на лезвие, поблёскивающее в свете лампы. «Ты не должна», — сказал голос в голове. Кажется, это был Виктор. Или мама. Или её собственная совесть — она уже не различала. «Я знаю», — ответила она. И закрылась в гостиной. Замка не было, но иллюзия покоя была. Весь день она ждала. Почему — она не могла объяснить. Может быть, хотела убедиться, что Марго не вернётся раньше времени. Может быть, хотела дождаться темноты — темнота всегда была её временем. В темноте было легче. В темноте никто не видел её лица. Она сидела на диване, сжимая скальпель в левой руке, и смотрела в окно. Дождь всё шёл — мелкий, серый, бесконечный. Часы на стене тикали. Где-то внизу, на улице, гудели машины. В соседней квартире играла музыка — что-то ритмичное, с басами, совершенно чужое её уху. Она думала о Викторе. О том, как он сидел у доски и выводил формулы, и мел крошился под его пальцами. О том, как он кашлял по ночам и думал, что никто не слышит. О том, как он положил ей руку на лоб в первый раз — холодную, сухую, — и приступ отступил. О том, как он говорил своим искаженным голосом. «Я совершил столько открытий, Иви». О том, как в самый последний момент, когда руна уже почти взорвалась, он посмотрел на неё — и в его глазах не было ненависти. Только грусть. Только прощание. Она думала о Джейсе. О том, как он впервые назвал их семьёй через несколько лет совместной работы. О том, как он хлопал её по плечу, не замечая, что она вздрагивает. О том, как он прижимался лбом к её лбу, когда воспоминания становились невыносимыми. О том, как он смотрел на неё через весь зал Совета — уставший, с молотом, с этой дурацкой бородой, которая ему так шла, — и обнял так крепко и отчаянно, когда она подбежала к нему. Она повторяла себе о том, что они справятся. Они не справились. Они умерли. Или, может быть, выжили — она не знала. Руна выбросила её в этот мир, в эту квартиру, в эту тишину, и она осталась одна. Одна, с дырой в плече и восемью шрамами на руке, к которым сегодня добавятся новые. Зачем? Зачем жить, если их нет? Зачем дышать, если не для кого? Зачем просыпаться по утрам, если каждый день — это просто ожидание ночи? Она не знала ответа. В семь часов вечера она закатала рукава толстовки. Левая рука — та, на которой она оставляла порезы в заточении. Восемь шрамов, ровных и параллельных. Она провела по ним пальцем — старая привычка, карта боли, которую она знала наизусть. Потом взяла скальпель. Первый порез на правой — вдоль чёрной линии мерцания. Кровь выступила сразу, яркая, алая, и Иви смотрела на неё почти с облегчением. Боль была настоящей. Боль была её. Второй порез — глубже, чем она планировала. Скальпель был острее, чем осколки стекла, которыми она пользовалась раньше. Рука дрогнула, и лезвие ушло глубже, чем нужно. Кровь потекла быстрее — не каплями, а струйкой, тонкой и тёмной. Иви откинулась на спинку дивана. Скальпель выпал из пальцев и звякнул о пол. Она смотрела, как кровь растекается по руке, по толстовке, по диванной обивке, и чувствовала странное спокойствие. — Я иду, — прошептала она. — Я иду к вам. Перед глазами начало темнеть. Не резко — мягко, как будто кто-то медленно гасил свет. Она увидела маму — не глаза в банке, а настоящую, живую, с тёплыми карими глазами и светлыми волосами. Мама улыбалась и протягивала к ней руки. — Мам, — прошептала Иви. — Я так устала. — Знаю, — ответила мама. — Но ещё не время. — Я хочу к тебе. — Ещё не время, — повторила мама и отступила в тень. Иви закрыла глаза.

***

Марго вернулась домой в восемь. Она открыла дверь, скинула туфли, бросила сумку в коридоре и только потом поняла, что в квартире слишком тихо. Слишком. Иви не спала — она чуяла это. Но звуков не было — ни шагов, ни дыхания, ни шороха страниц. — Иви? — позвала она. Тишина. Она прошла в гостиную, открыла дверь и остановилась. Девушка лежала на диване, откинув голову на спинку. Её левая рука была вытянута вдоль тела, и по ней текла кровь — много крови, слишком много. Она пропитала толстовку, залила диванную обивку и капала на пол, где уже собралась небольшая лужица. Скальпель валялся рядом. Её скальпель. Из её аптечки. — Нет, — выдохнула Марго. А потом она закричала. — ДЖОН! Она бросилась к дивану, упала на колени, схватила Иви за запястье — липкое, скользкое от крови. Пульс был. Слабый, нитевидный, но был. Марго перевернула её руку и увидела два свежих пореза — глубоких, рваных, пересекающих старые шрамы. Кровь текла не останавливаясь. — Чёрт, чёрт, чёрт! Она сорвала с себя шарф, перетянула руку выше локтя — жгут, грубый, но эффективный. Кровотечение замедлилось, но не остановилось. Нужна была больница. Нужна была операционная. Нужно было... — Марго! — Джон ворвался в квартиру, придя с ней ещё изначально, ещё не понимая, что случилось. — Что... — Она порезала себя, — голос Марго дрожал, но руки уже делали своё дело — бинт, ещё бинт, дави, не отпускай. — Нашла скальпель. Я не убрала скальпель. Она нашла его. — Господи... — Джон побледнел. — Она жива? — Пока да. Но нам нужно в клинику. Сейчас же. Помоги мне поднять её. Они подняли Иви вдвоём — лёгкую, как птица. Голова безвольно запрокинулась, мокрые от крови волосы прилипли к щеке. Она была бледнее, чем вчера. Гораздо бледнее. — Не умирай, — прошептала Марго, пока они спускались по лестнице. — Слышишь? Не смей умирать. Я тебе не разрешала. Иви не ответила. Машина неслась через ночной город. Марго сидела на заднем сиденье, прижимая Иви к себе, удерживая жгут, считая пульс. Джон гнал, не обращая внимания на светофоры. Он никогда не водил так быстро, но сейчас думал только об одном: «Только бы успеть». — Кто она? — спросил он, не отрывая глаз от дороги. — Не знаю, — ответила Марго. — Но она назвала тебя папой, а меня — единственным человеком, который может ей помочь. Я так думаю, не слышала. Так что давай, жми на газ. Он нажал. Клиника, куда привезли Иви, не была обычной больницей. Это было место, о котором не писали в газетах и не упоминали в официальных отчётах. Здесь работали врачи, которые не задавали вопросов. Которые лечили тех, кто не мог обратиться в обычную больницу — нелегалов, жертв домашнего насилия, людей без документов. Марго знала это место, потому что когда-то сама работала здесь — в ординатуре, когда была моложе и идеалистичнее. — Она потеряла много крови, — сказал хирург, пожилой мужчина с уставшими глазами. — Но артерия не задета. Повезло. — Это не везение, — ответила Марго. — Это я успела. — Ты всегда успеваешь, Марго. — он надел перчатки. — Ждите в коридоре. Они ждали четыре часа. Джон сидел на стуле, уперев локти в колени, и молчал. Марго ходила взад-вперёд по коридору, сжимая в руках пустой стаканчик из-под кофе. Она думала о том, что должна была убрать скальпель. Что должна была заметить. Что должна была понять — девушка не просто ранена. Она сломлена. Глубоко, может быть, безнадёжно. И швы на плече тут не помогут. — Я видела её шрамы, — сказала она вдруг, останавливаясь. — Старые. На руках. Такие же, как эти. Джон поднял голову. — Ты думаешь, она уже делала это раньше? — Я знаю. — Марго провела рукой по лицу. — Я знаю, что делала. И я всё равно оставила её одну. — Ты не могла знать. — Я врач. Я должна знать. Хирург вышел ещё через час. Сказал, что всё прошло хорошо. Сказал, что она потеряла много крови, но переливание помогло, что само по себе было незаконно без согласия пациента. Сказал, что она молодая и сильная — выкарабкается. Марго слушала и кивала, но внутри у неё всё дрожало. — Можно к ней? — спросила она. — Да. Она пока без сознания, но вы можете побыть рядом. Палата была маленькой и светлой. Иви лежала на кровати, бледная, с перевязанной рукой и капельницей в правой. Она дышала — ровно, спокойно, как будто просто спала. Марго села на стул рядом и долго смотрела на неё. — Ты дура, — сказала она тихо. — Ты полная дура. Я же сказала тебе — швы свежие, разойдутся. А ты... Она замолчала. Потом взяла Иви за руку — осторожно, чтобы не потревожить повязку. — Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что с тобой случилось. Но ты назвала моего брата папой. А меня... меня ты выбрала, чтобы спасти тебя. — она сжала её пальцы. — Так что теперь ты от меня не отделаешься. Поняла? Иви не ответила. Но её пальцы — на секунду, едва заметно — сжались в ответ.

***

Иви открыла глаза через несколько часов. Первое, что она увидела — белый потолок. Белые стены. Белая простыня. Запах антисептика и лекарств. Она знала этот запах — так пахло в лаборатории, когда доктор обрабатывал свои инструменты. Больница. Она в больнице. — Очнулась. Она повернула голову. На стуле у окна сидел кто-то. Молодой. Худой. С тростью, прислонённой к подлокотнику. Виктор. Иви моргнула. Она знала, что это галлюцинация. Знала, что Виктор не мог быть здесь — он остался там, в прошлом, в другой реальности, мёртвый или живой, она не знала. Но он сидел на стуле, скрестив ноги, больная правая на левой. — Ты поступила неразумно, — сказал он. Иви закрыла глаза. — Знаю. — У тебя была рана на плече. Кровопотеря. Истощение. А ты решила добавить к этому ещё два пореза. — Я хотела... — Я знаю, чего ты хотела. — его голос был сухим, строгим, учительским. — Ты хотела умереть. Ты думала, что мы погибли. Ты думала, что осталась одна. — Разве это не так? Он помолчал. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, жив ли я в этой реальности. Я не знаю, жив ли Джейс. Но я знаю, что ты — жива. И этого достаточно. — Недостаточно. — Иви открыла глаза и посмотрела на него. — Мне недостаточно быть живой. Мне нужно, чтобы вы были рядом. Мне нужно знать, что вы в порядке. Что это не из-за меня. — Это мы, — перебил он. — Мы втроём. Ты, я, Джейс. Мы сделали это вместе. И если мы погибли — мы погибли вместе. Но ты выжила. И это значит, что у тебя есть шанс. — На что? — На новую жизнь. — он наклонился вперёд, и его глаза — ореховые, серьёзные — встретились с её. — Ты всегда была сильнее, чем думала. Сильнее, чем думал я. Сильнее, чем думал доктор. Ты выжила в Зауне. Ты выжила в Академии. Ты выжила в той проклятой временной линии, где я стал чудовищем. Неужели ты сдашься сейчас? Иви молчала. Слёзы текли по её щекам — она даже не заметила, когда начала плакать. — Я скучаю по тебе, — прошептала она. — Я так сильно скучаю. — Я знаю. — он откинулся на спинку стула, и его силуэт начал таять, растворяться в утреннем свете. — Но я здесь. Всегда. Ты просто должна верить. — Вик... Дверь открылась, и он исчез. На пороге стояла Марго. Со стаканчиком кофе и выражением лица, которое Иви не могла расшифровать — смесь злости, облегчения и чего-то ещё. — С кем ты разговаривала? — спросила она. Иви промолчала. Марго поставила кофе на тумбочку, села на стул — тот самый, где только что сидел Виктор, — и посмотрела на Иви долгим взглядом. А потом начала говорить. Тихо, но с каждой секундой всё громче и громче, пока её голос не сорвался на крик. — Ты вообще думала, что делаешь?! Ты хоть на секунду подумала, каково это — найти человека в луже крови?! Я пришла домой после двенадцатичасовой смены, уставшая как собака, и нашла тебя на диване, истекающую кровью! Мой скальпель, Иви! Ты взяла мой скальпель! Я же убрала все ножи, все ножницы, даже чёртовы вилки, а ты нашла скальпель в аптечке! Ты вообще понимаешь, что если бы я задержалась на полчаса, ты бы умерла?! Умерла у меня в гостиной, на моём диване, и мне пришлось бы жить с этим всю оставшуюся жизнь! Она замолчала, тяжело дыша. Иви лежала неподвижно и смотрела в потолок. Она не оправдывалась. Она не спорила. Она просто ждала. — Ты ничего не хочешь сказать? — спросила Марго, переводя дыхание. — Что ты хочешь услышать? — тихо ответила Иви. — Что мне жаль? Мне не жаль. Я хотела умереть. Я всё ещё хочу. Ты можешь кричать сколько угодно — это не изменит того, что я чувствую. Марго замолчала. Она смотрела на Иви — на эту странную девушку с фиолетовыми глазами и шрамами на руках, — и впервые за долгое время не знала, что сказать. — Ладно, — произнесла она наконец. — Ладно. Ты хочешь умереть. Я поняла. Но пока ты живёшь в моём доме, ты будешь жить. Поняла? Иви не ответила. Марго взяла свой кофе и вышла из палаты.

***

Через неделю её выписали. Она вернулась в квартиру Марго — в ту же гостиную, на тот же диван. Пятна крови с обивки так и не отстирались до конца, и Марго накрыла их пледом. Иви сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в окно. За окном шёл дождь — опять. Она всё ещё хотела умереть. Она никому не говорила об этом, но это было правдой. Каждое утро она просыпалась и думала: «Зачем?» Каждый вечер она ложилась и думала: «Может быть, завтра». Она не искала новых скальпелей — Марго убрала всё, включая кухонные ножи, — но она знала, что если очень захочет, найдёт способ. Стекло. Окно. Таблетки. Способов было много, и она знала их все. Но что-то удерживало её. Может быть, то, как Марго каждое утро ставила перед ней тарелку с кашей и говорила: «Ешь, а то остынет». Может быть, то, как Джон приходил по вечерам и рассказывал глупые истории из жизни бара — про пьяных посетителей, про сорванные концерты, про то, как однажды в баре поселилась собака. Может быть, то, как Марго, сама того не замечая, начинала напевать что-то, когда готовила ужин — точно так же, как когда-то делала мама. Может быть, этого было достаточно. Не чтобы жить — пока нет. Но чтобы не умирать. Иви не могла объяснить это даже себе. Она просто продолжала дышать. Шаг за шагом. День за днём. Час за часом. Этого было достаточно. Пока.