Твой Л.У.

Любил ли Гедеон сюрпризы? Определённо нет. Он любил порядок, предсказуемость и тишину собственной комнаты, где каждый лист бумаги лежал под правильным углом. Поэтому когда Люмьер, сияя своей обычной полуулыбкой, перехватил его в коридоре и вложил в ладонь сложенную записку, Гедеон едва сдержал желание сжечь её на месте, не читая. Но он прочитал. И нахмурился. «Сегодня, ровно в восемь. Старая оранжерея. Приходи один — или не приходи вовсе. Я буду ждать. Л.У.» Почерк был нарочито небрежным, с излишними завитками, словно Люмьер писал это, посмеиваясь над каждым словом. Хитклиф скомкал бумагу и уже хотел выбросить, но в последнюю секунду просто сунул её в карман брюк. Старая оранжерея. Заброшенное место, где давно не выращивали ничего, кроме пыли и паутины. Идеальное место для засады. Или для чего-то ещё. В восемь вечера Гедеон стоял перед облупленной деревянной дверью, проклиная себя за слабость. Люмьер, чёрт бы его побрал, знал, как играть на любопытстве. Дверь скрипнула, и Хитклиф шагнул внутрь. В оранжерее было душно и влажно. Стеклянный купол местами был закопчён, сквозь него почти не проходил свет, но вдоль стен горели десятки свечей — расставленные неровно, в банках и подсвечниках, они создавали странное, дрожащее сияние. В центре, среди засохших горшков и ржавых лейк, стоял маленький столик. На нём — бутылка вина и два бокала. И сам Уолдин. Он стоял у окна, заложив руки в карманы, и смотрел на Гедеона с той самой улыбкой, от которой хотелось или ударить его, или поцеловать. Второе Гедеон запрещал себе даже думать. — Ты пришёл, — сказал Люмьер вместо приветствия. — А я уже начал думать, что у тебя нет вкуса к приключениям. — У меня нет вкуса к глупостям, — ответил Гедеон, не двигаясь с места. — Что это? Зачем ты меня позвал? Люмьер сделал шаг к столику, взял бутылку и налил красную жидкость в бокалы. — Разве для того, чтобы выпить с красивым мужчиной в заброшенной оранжерее, нужна особая причина? — он поднял один бокал и протянул его Гедеону. — Я просто хотел поговорить. Без каких либо свидетелей и масок. Гедеон медленно приблизился. Он не взял бокал — просто смотрел на Люмьера в упор, изучая каждую черту его лица в дрожащем свете свечей. — Мы всегда носим маски, Уолдин. Ты — лучше всех. — А ты, Хитклиф, — Люмьер шагнул ближе, почти вплотную, и Гедеон почувствовал запах его парфюма , — ты носишь их даже когда остаёшься один. Я хочу увидеть того, кто под ними. — Зачем? Уолдин секунду задумался. — Потому что, возможно, — сказал Люмьер, чуть склонив голову, — я устал быть единственным, кто смотрит на тебя и видит не врага. Между ними повисла тишина. Гедеон слышал, как потрескивают свечи, как где-то за стеклом шумит ветер. И как бьётся его собственное сердце — предательски громко. — Это свидание? — спросил он наконец. Люмьер мягко улыбнулся. — А ты как думаешь? Хитклиф медленно выдохнул. И, сделав шаг вперёд, взял бокал из руки Уолдина, коснувшись пальцами его пальцев. — Тогда, — сказал он, поднимая бокал, — с тебя — объяснить, зачем ты притащил меня в эту пыльную оранжерею. — Здесь красиво, — пожал плечами Люмьер. — И никто не помешает. Они чокнулись бокалами, глядя друг другу в глаза, и в этот момент Гедеон понял две вещи. Первая: он вляпался в нечто опасное, чего не контролировал. Вторая: он не хотел убегать. А Люмьер, глядя на его растерянный, но всё ещё гордый взгляд, тихо добавил: — Честно, я был уверен в том, что ты придёшь. Потому что ты всегда приходишь, когда я зову. Просто раньше ты сам этого не замечал. Гедеон фыркнул и отвернулся, пряча улыбку. Но Люмьер успел её заметить — и мысленно поставил галочку. Это было первое свидание, о котором никто не узнает. И первая трещина в ледяной броне Гедеона Хитклифа.