Твой Л.У.

Четыре года. Сорок восемь месяцев, если быть точным. Гедеон не вёл счёт — он презирал эту сентиментальную привычку, — но почему-то каждый год, в ночь после встречи в оранжерее, он просыпался ровно в восемь вечера и смотрел в потолок, вспоминая дрожащий свет свечей. Их отношения стали ритуалом. Сложным, многослойным танцем, который они исполняли перед миром — и друг перед другом. Внешне почти ничего не изменилось. На публике Гедеон оставался холодным и неуязвимым. Люмьер — язвительным и всегда готовым вставить шпильку. Они могли спорить при свидетелях, обмениваться ледяными взглядами и ядовитыми комплиментами. Никто не подозревал, что через час они окажутся в одной постели, где Гедеон будет смеяться над шутками Люмьера, а Люмьер — перебирать его волосы и шептать что-то, от чего у Гедеона перехватывало дыхание. Но в их тайном мире всё цвело. — Ты сегодня был особенно колючим, — заметил Люмьер однажды вечером, развалившись на диване в комнате Гедеона и лениво помешивая вино в бокале. — Я уже думал, что ты сейчас при всех начнёшь требовать дуэли. Это было бы занимательно. — Ты слишком громко разговаривал с Габриэллой, — ответил Хитклиф, сидя за столом и делая вид, что читает. — Я слышал это через весь зал. — О, — Уолдин приподнял бровь и отставил бокал.— Ты ревнуешь к собственной сестре? Хитклиф замер, потом медленно поднял взгляд. — Я ревную, когда ты слишком близко подходишь к кому-либо, — спокойно ответил он. — Это не новость. Люмьер усмехнулся, поднялся и в несколько шагов оказался за спиной Гедеона, положив руки ему на плечи и наклонившись к уху. — Ты — собственник, — прошептал он. — Я давно это понял. И мне это нравится. Гедеон положил ладонь поверх руки Люмьера, слегка сжав пальцы. — Просто помни, кто твой, — тихо сказал блондин. — Никогда не забываю, — ответил Люмьер и поцеловал его в висок. Именно так они и жили. Внешне — холодные соперники. Внутри — двое, уставших притворяться перед всем миром, кроме друг друга.