Твой Л.У.

Восемь дней прошло с того вечера и мир ещё не рухнул. Но Гедеон чувствовал тревогу. Она пришла не сразу. На второй день после свидания он поймал себя на том, что считает шаги за дверью. На четвёртый — проснулся в холодном поту от кошмара, в котором Люмьер исчезал, растворялся в тумане, и Гедеон не мог его догнать. На шестой Люмьер отменил их встречу — впервые за пять лет. Записка была короткой: «Срочные дела. Вернусь через два дня. Жди меня. Твой Л.У.» Гедеон ждал. Сутки. Ещё сутки. На восьмой день он больше не мог сидеть сложа руки. Он перерыл комнату Люмьера, обошёл все их тайные места. Нигде. А потом, звонок, который поставил жирную точку. Морг находился в подвале городской больницы. Там было холодно, пахло формалином и чем-то ещё — металлическим, резким, отвратительным. Гедеон не помнил, как спускался по лестнице. Помнил только, как открылась дверь, и он увидел тело, накрытое белой простынёй. — Мы нашли его у старого моста, — тихо сказал следователь. — Пулевое ранение. Одно. В грудь. Скорее всего, из засады. При нём ничего не было, кроме этого. Он протянул Гедеону вещи Люмьера. Часы и записку — которую Люмьер написал ему шесть дней назад. Гедеон взял её дрожащими руками, развернул и перечитал. «Вернусь через два дня. Жди меня». Гедеон не плакал. Он стоял и смотрел на белую ткань, под которой лежал человек, которого он любил пять лет. Человек, который опустился перед ним на колено в ресторане и сказал, что мир был бы другим, если бы мог. Человек, который смеялся по ночам и целовал его пальцы в оранжерее при свечах. — Я хочу его видеть. — Не советую, — ответил следователь. — Он выглядит... — Я сказал, я хочу его видеть. Гедеон откинул простыню. Люмьер лежал с закрытыми глазами, и лицо его было почти спокойным, будто он спал. Только серая кожа и тёмное пятно на груди, проступившее сквозь рубашку, выдавали правду. Хитклиф смотрел на него, и внутри что-то ломалось — медленно, с хрустом, как лёд весной. Он хотел закричать. Разнести всё вокруг. Убить того, кто это сделал. Но он стоял неподвижно, глядя на любимое лицо, и молчал. В мире не осталось ничего, чего стоило бояться.