Неконформная теория поля

ПРИДИРА

Юбилейный выпуск № 10000

(2019 г.)

Все права принадлежат журналу «ПРИДИРА»

Все совпадения случайны.

Лоркану и Лисандеру Саламандер.

Эта история написана Ксенофилиусом Лавгудом и только им.

Девятого декабря шестьдесят пятого года сын Бартемиуса Крауча схлопотал свою первую оплеуху, самый юный наследник Блэков едва не утонул, один из близнецов Розье познакомился с даром прорицания, а второй смирился с осознанием, что не всё в этом мире они чувствуют одинаково. В тот же вечер к лачужке мистера Лавгуда размашистым шагом шёл мужчина с волосами белее снега и лицом холоднее льда; за локоть он придерживал мальчика, который был так мал, что ему приходилось семенить за мужчиной на цыпочках. Мистер Лавгуд поднял мальчика на руки, и тот впервые в жизни обрёл фамилию и дом. Барти, Регулус, Эван, Пандора и Ксено — так звали пятерых детей, чьи жизни изменились в этот день. История о них будет рассказана через взгляд последнего, но вовсе не потому, что он значимее остальных. Просто больше поделиться ей некому. Ксенофилиус Лавгуд жив по сей день — остальные покинули свет раньше срока.

______

Любимой историей Ксено от мистера Лавгуда была история о том, как он появился на свет. — Я брёл по болоту в тот день, — лениво говорил мистер Лавгуд, скручивая приятно пахнущие травы в тоненькую бумажонку, и Ксено слушал как в первый раз. — Чёртово болото это было, чёр-то-во — запомни. Ступишь не туда — и прощай. Мать-природа сожрёт с потрохами… Иду, иду, и вижу гнездо. В нём яйца. Розовые, зелёные, голубые. Одно белое. Я его поднял, кокнул — а в нём ты сидишь. Маленький, беленький, голенький. Сунул тебя в карман и пошёл дальше. Иногда болото превращалось в подворотню, иногда — в непроходимый лес. А яйцо могло оказаться как гусеничным коконом, так и корзинкой. После нескольких затяжек травяной трубочкой истории мистера Лавгуда становились куда запутаннее и увлекательнее, но именно эту Ксено ждал нетерпеливее всего. — Да что ты здесь разлёгся, беги. — На колени мистера Лавгуда упала смеющаяся пахучая девушка с гремящими бусами на шее и ни клочком ткани выше пупка, и он добродушно подтолкнул Ксено прочь. Ксено нехотя встал, одёрнув холщовые шорты и побежал к стайке играющих у костра детей. У самых углей, распихивая остальных, вертелся Санни. — Эй, Ксено, прыгнешь? — нетерпеливо крикнул он. Семь лет назад Санни родился на схожем фестивале, поэтому вёл себя на них как дома. Ксено убрал лезущие в глаза волосы, разбежался и легко перелетел через костёр. Огонь взвился до самого неба под восторженные вопли детей, но Ксено остался им нетронут. Это всё потому, что он колдун. Он и мистер Лавгуд. — Ксено! Крепкие руки вдруг объяли Ксено со спины. Это был мистер Дэндилон — отец Санни и ещё множества детей. — Ксено, ты такой маленький, ты такой хорошенький, — замурлыкал мистер Дэндилон, тиская Ксено в объятиях. Трубочки мистера Лавгуда часто делали взрослых особенно ласковыми. — Ты такой… англичанин! И беленький. Беленький кролик. — Кролики серые, — возразил Ксено. Мистер Дэндилон фыркнул ему на ухо, продолжая щупать чуть выпирающий живот. — Когда-нибудь ты тоже посереешь, малыш, это неизбежно. А пока маленький беленький кролик. Ксено был маленьким, мокроносым и совершенно равнодушным к миру. Он был не хороший и не плохой. Не весёлый и не грустный. В его то ли серых, то ли голубых глазах, не было ничего. Во всяком случае, так могло показаться на первый взгляд. Когда мистер Дэндилон стал откровенно наваливаться сверху, а его борода запуталась где-то в подмышке, Ксено аккуратно вывернулся из его рук и выполз из-под его размякшего тела. На поляне было жарко, многие плыли просто от солнца; где-то со стороны особенно откровенно совокупляющихся взрослых бил бубен и играла флейта. Ксено посвистел им в ответ на своей выструганной мистером Лавгудом дудочке. Дудочка была его главным достоянием на фестивалях. Дудочка и татуировка пацифика, которую ему набил мистер Дэндилон. Случилось это два года назад. «Что это?» — спросил его тогда Ксено, тронув расчерченный палочками кружок на его груди. Мистер Дэндилон был обит множеством рисунками от шеи до ног, но этот привлёк внимание Ксено больше всего. «Пацифик, — сказал мистер Дэндилон. — Я протестую против войны во Вьетнаме. Вот ты, англикашка, поддерживаешь войну во Вьетнаме?» Ксено покачал головой. «Тогда тебе тоже нужен пацифик. Где он?» Пацифика не нашлось — мистер Дэндилон предложил его набить. «Будет неприятно», предупредил он, хихикнув, но Ксено всё равно согласился. Когда игла вонзилась под кожу, он понял свою ошибку и завизжал как резанный поросёнок. Тогда мистер Дэндилон позвал своих друзей, чтобы помогли удержать брыкающегося мальчишку. Его распяли в виде звезды и под аккомпанемент воплей выбили пацифик прямо над сердцем. Когда дело было кончено, Ксено вырвался из ослабленной хватки и, рыдая, побрёл искать мистера Лавгуда. Нашёл он его возле их палатки, жующим кончик трубки. Увидев заплаканного мальчика с кровавыми разводами на груди, мистер Лавгуд расхохотался. «Ты что, обзавёлся политическим мнением?» Он подхватил ревущего Ксено за подмышки, сунул в палатку — снаружи она, расписанная красками в замысловатые цветочные узоры, выглядела такой же крохотной, как и палатки всех остальных, но изнутри была размером почти с их хижину. Там мистер Лавгуд заплетающейся походкой прошёл к кувшину с водой и, по-прежнему смеясь, промыл рану. На груди Ксено остался отчётливо выделяющийся на покрасневшей коже кривоватый символ. «Ну что? — бодро спросил мистер Лавгуд, повернув его к зеркалу в полный рост. — Борец?» Ксено посмотрел заплаканными распухшими глазами на пацифик — и улыбнулся. Через час он уже показывал его друзьям. Это случилось в девять лет. Теперь Ксено было одиннадцать, и пацифик слегка побледнел, но всё ещё был очень отчётлив. Они с мистером Лавгудам по-прежнему приезжали в калифорнийскую хиппи-общину близ Беркли, делились сушёной травой и проводили время всё так же весело. Сейчас вот Дэйзи, вооружившись деревянной расчёской, заплетала в его вьющихся волосах тоненькие косички. Не слишком много — по парочке с каждой стороны. Мистер Лавгуд всегда говорил, что Ксено похож с ними на хиппи. «А мы и есть хиппи, чертёнок ты маленький!» — ликующе добавлял он. Дэйзи была дочкой одной из тех девчушек, с которой частенько вёл утехи мистер Лавгуд. Начёсывая Ксено волосы, она тихонько напевала под его дудочку: — If you’re going to San Francisco Be sure to wear some flowers in your hair If you’re going to San Francisco You’re gonna meet some gentle people there… Ксено любил эту песню. В особенности припев, от которого по телу бежали мурашки. Его пальцы бежали по отверстиям дудочки всё проворнее, а голос Дэйзи становился всё торжественнее: — All across the nation such a strange vibration People in motion There’s a whole generation with a new explanation People in motion, people in motion… К разочарованию Ксено, закачавшему от возбуждения головой, Дейзи вдруг оборвалась. И велела прократить вертаться. Ксено не без сожаления отложил дудочку и скукожился и по-лягушачьи, подтянув ноги к груди. — Скоро школа, — протянула Дейзи, вплетая ромашку между его белесых тонких прядей. — Ты всё ещё не ходишь, да? — В этом году пойду, — Ксено обернулся, но Дэйзи повернула его голову обратно к пейзажу брошенных у костра венков и качающегося на суку дерева лифчика. — Если сова принесёт письмо. — Сова? — Дэйзи недоверчиво фыркнула. Ксено закивал: мистер Лавгуд обещал, что сова принесёт письмо. — Никогда не слышала, чтобы совы приносили школьные письма, — снова фыркнула Дэйзи. — Это особенная школа. — И чему там учат? — Колдовству. — Шутишь, — Дэйзи снова засмеялась. Ксено тоже прыснул себе в колени. А Дэйзи вдруг попросила: — Сделай волшебство. Ксено провёл ладонью по траве — под пальцами распустился цветок. Дэйзи наклонилась, чтобы сорвать его, и её чёрные пряди защекотали Ксено лицо. Он зажмурился. — Ты когда-нибудь целовался, Ксено? — Дэйзи тихо спросила. Ксено облизал губы. — Какого дьявола тут творится?! — Я говорил, сэр, обкуренные в хлам, ещё и с детьми, наверняка те же, что протестовали на выходных… Грозный окрик заставил даже самых сваренных под солнечными лучами людей встрепенуться. Они одевались, носились, в спешке прятали трубочки и хватали детей. К поляне прикатила полицейская машина. Ксено почувствовал на плечах цепкие руки мистера Лавгуда и весёлый шёпот над ухом: — Нам пора, приятель. Хлопок — и они исчезли. Если кто-то и заметил исчезновение Лавгудов, то навряд ли придал значения: и не такие галлюцинации случаются. Теперь Ксено и мистер Лавгуд стояли на вершине холма Оттери-Сэнт-Кэчпоул возле лачужки, напоминающей высоченную шахматную ладью. Здесь росли сливы-цеппелины, цапень и рыжие редиски, а в доме не было ни единого острого угла. Ксено вскарабкался по каменным ступенькам и не без сожаления открыл истыканную гвоздями дверь: он знал, что это был последний фестиваль до следующего года. Ведь где-то в замке Шотландии к лапкам сов уже подвязывали письма… — Что приуныл, малыш? — Мистер Лавгуд надавил ему на нос. — Не серей. И Ксено постарался не сереть.

***

— Привет, солнце! — Слабовато, малыш. Думаешь, оно услышит тебя со своей высоты? — Привет, солнце!!! — Именно так, малыш! Э-ге-гей, привет, солнце! Они стояли у окна, уставившись слезящимися глазами на яркий солнечный диск и горланя во всё горло. Ксено держался за оконную раму, а мистер Лавгуд — за Ксено, прижашись к нему своей колючей щетиной. Каждое утро в доме Лавгудов проходило изо дня в день без изменений. Они вставали в шесть и распахивали все окна, приветствуя солнце, воздух и пение птиц. Потом мистер Лавгуд брился, а Ксено рвал зреющую круглое лето редиску и хорошенько поливал остальные растения, не забывая пожелать им хорошего дня. К моменту, когда он приносил домой полную корзину овощей и зелени, мистер Лавгуд уже раскуривал первую травяную трубочку за день. Когда это случалось, хаотичный огонёк в его глазах сменялся безмятежным штилем, а тело переставало ходить ходуном. Затем они готовили завтрак. В кастрюли и сковороды сыпались крупы или бобовые, в ступке мельчались орехи, овощи и фрукты мылись и крупно нарезались на стол. В воздухе неизменно витал запах специй, а из печи пылало запахом свежеиспечённого хлеба. На их кухне никогда не водилось мяса, яйца были строго дозированы, а молоко бралось от козы на другой конце деревушки. «Роза-а-а, дитя природы и душа этого поселенья, поделишься молочком?» — спрашивал у неё мистер Лавгуд, обхватив за бородатую морду, и, если коза не бодала его лицо (а это случалось часто), подставлял бидон. Они обязательно благодарили Розу за её щедрость. Сейчас было время без молока: у Розы появился козлёночек, а у детей они не отнимали. Но овсяные оладьи всё равно вышли нежными и воздушными — иные у мистера Лавгуда не получались. А когда он запёк их с корицей и яблочными дольками, которые старательно нарезал Ксено, кухню наполнил самый божественный в мире аромат. — Клянусь, я слопаю все до одного и не оставлю тебе ни крошки, если ты сию же минуту не поставишь тарелку, малыш, — лукаво протянул мистер Лавгуд, тщательно обсасывая каждый палец от теста. Точно так же он расправился с тестом на пальцах сидящего на столешнице Ксено — Ксено сопротивлялся и толкал его голыми пятками, но больше в шутку, чем всерьёз. Когда мистер Лавгуд перебрался с пальцев на ладонь, шутливо прикусывая и грозя слопать уже Ксено целиком (ведь он пах как самый сочный оладушек, по словам мистера Лавгуда), их веселье прервал стук в окно. Это местная почтовая сова пришла со стопкой писем в клюве. Мистер Лавгуд и Ксено переглянулись. — Заберёшь? — кошачье улыбнулся мистер Лавгуд. Ксено живо подбежал к брошенным на подоконник конвертам. Среди скучных газет и журналов по подписке мистера Лавгуда обнаружился конверт со свежейвосковой печатью. — Школа чародейства и волшебства «Хогвартс»… — Ксено бормотнул первые строчки, и мистер Лавгуд резко выхватил письмо его из рук. Пройдясь с ним в пальцах, он взъерошил свои пудельные кудри. Принюхался к пергаменту, лизнул роспись в нижнем уголке и — расплылся в шальной улыбке. — Гляди-ка, малыш. Нашли тебя.

***

Косой переулок жужжал и гудел жизнью. Ксено выискивал глазами вывеску о продаже палочек и сжимал в кармане горсточку монеток. Часом раннее они с мистером Лавгудом собрали почти всё, что было нужно было в школу: маленький складной телескоп обнаружился в погребе, медные весы изъялись из кухонного шкафа, котёл мистер Лавгуд одолжил свой (вылепленный из олова им собственноручно), а смесь хрустальных, стеклянных и битых флакончиков собиралась по всему дому. Только с палочкой возникли беды: лишней не нашлось. «Вот напасть, — мистер Лавгуд цокнул языком. — Я не могу отдать тебе свою палочку, а на Олливандера денег у нас нет. Что будем делать, малыш?» Ксено предложил сорвать палку на улице с дерева. Мистер Лавгуд над ним посмеялся. «Вот твой папаша, не мог оставить тебе чутка деньжат, а?.. Ладно уж. На. Поищи чего-нибудь в Косом переулке». Мистер Лавгуд всучил ему несколько галлеонов и горстку летучего пороха — так Ксено оказался на самой шумной улице волшебного мира, путаясь под ногами магов, задевая локтями их крупные свёртки и поминутно натыкаясь на их детей. — Боже, Фокси, притормози хоть на секунду! — Мимо него к зоомагазину пронёсся курчавый мальчишка с восторженными глазами и широким как у лягушки ртом. Его звала женщина с американским акцентом, невероятно блестящими чёрными волосами и красной помадой, похожей на ту, которую Дэйзи однажды украла у мамы. Стоящий возле неё курчавый нескладный мужчина нёс в глазах весёлую безуминку, похожую на ту, что нередко мелькала у мистера Лавгуда. — Хватит дурачиться, Барти, получишь от отца нагоняй. — Чуть поодаль маленького мальчика, счастливо крутящегося в новенькой мантии, мягко журила мать. — Смотри, Редж, смотри! — Ещё двое бледнолицых мальчишек позади Ксено прилипли носами к магазину мётел. Он обернулся и тоже уставился на витрину, которая пугала и будоражила одновременно. Мётлы. У мистера Лавгуда была одна, кривая и иссохшаяся. Он больше ей подметал, чем пользовался по прямому назначению. — Мне всё равно нельзя, — младший вздохнул. — Ага, ты мелкий ещё, — старший снисходительно фыркнул. — Пойдем пощупаем, Поттер своих точно в этом году на неё уломает… — Мы вообще должны быть в книжном… — Да брось, мать занята болтовнёй-чепухнёй с Малфоями! — Чем я занята, Сириус? Ледяной тон женщины, разодетой в строгое чёрное платье, пригвоздил обоих мальчишек к месту. Они оторвались от витрины — младший напугано, старший с раздражением. Мать ухватила их обоих за плечи. — За учебниками и домой, — железно сказала она. Старший вывернулся из хватки. — Что?! А как же обед с Поттерами? Ты обещала! — Я обещала, если увижу примерное поведение, Сириус. — Даже Петтигрю будет там! И Люпин! И вообще, я собирался познакомить с ними Реджи… — Его я и вовсе не отпускала получать дурное влияние. — Они из приличных семей, ма! — Лицо старшего искривилось. — В особенности последний, полагаю… А ты что уставился? — мать двух мальчишек вдруг обратилась к Ксено, нелепо вставшего у них на пути. — Где твои родители? Приглядевшись к нему, женщина вдруг замерла. — Бог ты мой, — прошептала она, и инстинктивно прижала своих детей ближе, словно увидела прокажённого. А потом впопыхах увела их прочь. — Мерлин, надеюсь, он не в этом году… — обрывок её голоса долетел до Ксено, но он уже не слушал — перед носом оказалась лавка Олливандера. Ксено застыл, уставившись в окно: сквозь замыленные стёкла как в дымке тумана были видны белокурые близнецы с изящными белыми палочками. Ящички и перья вились под потолком в танце от тоненького свечения на их концах. Мальчик улыбался, а девочка звонко смеялась. Их гувернантка отсчитывала Олливандеру галлеоны. Ксено стоял и смотрел, пока он не скрылись из окна. Потом спустился в соседний подвал — в магазин чудесных волшебных палочек Джимми Киддела. Низенький старикашка с приплюснутым лицом выложил перед ним целый ворох. — Выбирай, — крякнул он, перебирая палочки за концы как пойманных рыбёшек. — Подороже, подешевле? Эти по четыре, эти по пять… — У меня есть только три галлеона, мистер, — сказал Ксено. Мистер Киддел тяжко вздохнул: — За такую стоимость у меня только пользованные. Из десятка пользованных палочек Ксено выбрал самую приличную: у неё были небольшие зазубринки и зазоры, но во всяком случае она не выглядела так, будто сердцевина вот-вот вывалится наружу. — Ель с сердечной жилой дракона — капризна в пользовании, чертовка, — с сомнением сообщил мистер Киддел. — Справишься? Ксено пожал плечами: выбора у него не было.

***

— Вот они! — мистер Лавгуд, покряхтывая, вынул из трубы камина перепачканную сажей стопку потёртых учебников. Плюхнув их на стол перед Ксено, широко улыбнулся: — Местами не хватает страниц — я любил оригами. Впрочем, навряд ли ты так сильно захочешь учиться, что тебе это помешает… Что там ещё осталось? — Три мантии. — Три мантии! — мистер Лавгуд засмеялся, откидывая большущий сундук с тряпьём. — Три мантии! Бог ты мой, вы в них собрались укрощать драконов или протирать ими полы? Одну отыскать бы… В сундуке среди цветочных бандан и старых футболок обнаружилась старая чёрная мантия с прорехами в нескольких местах. Мистер Лавгуд помог Ксено напялить её на себя. — Ну-ка, посмотрим, как оно тебе… Мантия была большевата и волочилась по полу, зато у неё имелись разноцветные тесёмки, которыми можно было подвязать. Мистер Лавгуд ловко подогнал её по размеру и закатал в три оборота рукава. — Чудненько! — заулыбался он. А Ксено резонно заметил: — Она в дырках. — Да, моль подъела чуток, — мистер Лавгуд озадаченно поскрёб в затылке. Глянув на Ксено, улыбнулся: — Сам выберешь нашивки? Из коллекции плотных тканных нашивок, обменянных на различных фестивалях на приятные колдунские мелочи, Ксено выбрал красного жука, несколько цветков, голубя и ещё один пацифик. Прежде чем начать кропотливо пришивать их по контуру толстой иглой, мистер Лавгуд поставил магловскую пластинку на граммофон. Let me take you down 'Cause I'm going to strawberry fields Nothing is real And nothing to get hung about Strawberry fields forever Мистер Лавгуд шил — Ксено машинально качался в такт. А потом, вспомнив самое важное, побежал по винтовой лестнице вверх их причудливого дома вверх. От хлопка двери зазвенели колокольчики. Ксено зашёл в свою комнату и зашлёпал по тканному ковру. Между расписанным красками изголовьем кровати и комодом, поверх которого был накидан индийский гобелен, на широком подоконнике в ящике сидела жаба — Ксено вынул её из ящика, посадил себе на плечо и заспешил обратно. — Я же заберу Пэдди? — он крикнул мистеру Лавгуду, спускаясь по лестнице. — Само собой, малыш, — мистер Лавгуд серьёзно закивал. — Куда ты без Пэдди, а куда Пэдди без тебя, а? Иди-ка примерь… Мистер Лавгуд сиял гордостью как только-только отчеканенный гоблинами кнат, когда Ксено примерил обновлённую мантию. Нашивки пестрели здесь и там, скрывая все изъяны. Мантия была прекрасна — так же прекрасна, как мистер Лавгуд. Ксено крутанулся перед зеркалом, растопырив руки в стороны, и задрал на него голову. — Нравится? — Нравится. Мистер Лавгуд посмеялся, натянул Ксено капюшон до носа, а потом совершенно неожиданно подхватил его на руки, сцепив ладони под его коленками. Ксено вскрикнул, а мистер Лавгуд кружил его, кружил, кружил. — И какого чёрта мне здесь без тебя делать, малыш? — он ласково упрекнул Ксено, продолжая держать над собой. Улыбаясь, тот пожал плечами. — Играть в плюй-камни? — Пожалуй, ты прав, — мистер Лавгуд хмыкнул. — Играть в плюй-камни. Он снова закружил Ксено, и больше тот не сопротивлялся. Пожалуй, ни один родитель мира не чаял души в своём ребёнке так сильно, как мистер Лавгуд. Даже если его ребёнок не принадлежал ему ни по крови, ни по нраву. Это было то принятие, в котором маленький Ксено рос — и никогда не задумывался, что может быть иначе. Поэтому он ничуть не сомневался: Хогвартс примет его с распростёртыми объятиями. В конце концов, он — чистокровный колдун. Как и полагается. Что может пойти не так? Strawberry fields forever Strawberry fields forever.