Ненависть или хуже?

Неделя прошла в каком-то глухом, дерьмовом натяжении. Градус открытого мордобоя в коридорах немного спал, но только потому, что все выдохлись. На совместных уроках Дорати и Сириус теперь сидели молча, словно два взведенных фугаса. Никаких выбитых зубов, никаких перьев в предплечье — просто ледяная тишина, от которой у соседних парт закладывало уши. Сделали работу, сдали, разошлись в разные стороны. Суббота выдалась туманной и сырой. Большая часть замка с самого утра свалила в Хогсмид — скупать сливочное пиво, жрать сладости и лапать друг друга по углам «Трёх мётел». Снейп ушел из подземелий еще на рассвете, промелькнув тенью в сторону библиотечных архивов или заготовителей. Дорати сидела в полупустой гостиной Слизерина. Поджав под себя ноги, она расположилась в глубоком кожаном кресле у камина и читала помятый магловский детектив, подрезанный летом на каком-то вокзале. На ней были свободные спортивные штаны и полинявшая растянутая футболка. — Читаешь всякую херню без магии? — Регулус опустился на соседний диван. На нем был простой серый свитер с высоким горлом, черные волосы чуть растрепались. — В этой «херне» люди хотя бы убивают друг друга руками и ножами, а не машут палочками с умным видом, — Дорати захлопнула книжку, потянувшись так, что хрустнули позвонки. — В замке тоска смертная. Все свалили. — Ну и отлично. Хоть ора нет, — Рег откинулся на спину, глядя в темно-зеленоватый потолок. — Слушай, Рег, — Дорати подалась вперед, глядя на него с хитринкой в зеленых глазах. — Пошли на Астрономическую. Покурим. — У тебя опять эти магловские сигареты? — Не-а, — она ухмыльнулась, доставая из кармана плотную жестяную коробочку. — Кое-что получше. Сатива. В Лондоне в августе у одного мутного типа взяла. Башку прочищает — охренительно . Регулус помедлил. Он никогда в жизни не курил дрянь сильнее крепкого табака, но смотреть, как Дорати разглядывает его с вызовом, было выше его сил. — Пошли, — буркнул он, поднимаясь.

***

В это же время в Гриффиндорской башне Мародёры собирались в путь. Точнее, трое из них. Сириус лежал на кровати, замотанный в одеяло до самого подбородка, и хрипло матерился. Его колотила лихорадка, сопли текли ручьем, а в горле будто застрял кусок наждачки. — Это эта сука меня прокляла, — сипел Блэк, вращая красными от температуры глазами. — Точно говорю. Розье вчера на трансфигурации на меня смотрела так, будто я ей денег должен. Вызвала какую-то слизеринскую порчу на гнилость. — Ты просто вчера полночи бегал под дождём в собачей форме, идиот, — отрезал Римус, натягивая теплый шарф. — Идем в Больничный крыло. Пусть Помфри даст тебе зелье. — Пошли вы все, — огрызнулся Сириус, но кое-как встал, цепляясь за стену. До Больничного крыла его довели. Мадам Помфри с порога влила в Сириуса стакан дымящегося Бодрящего зелья, отчего у него из ушей повалил густой пар, и велела спать. Блэк рухнул на жесткую кушетку и затих через три минуты. Римус и Питер отправились в Хогсмид — пообещав притащить из «Трёх мётел» сливочного пива и каких-нибудь пирогов с мясом. А Джеймсу везло меньше всех. У него висела отработка у Слизнорта за разбитый соусник и скандал на зельях. Когда Поттер спустился в подземелья, профессор Слизнорт уже ждал его у кабинета вместе с тихо стоящим у стены Снейпом. — Так, молодые люди! — пробасил профессор, поправляя бархатный жилет. — Задание на сегодня простым языком: очистить от нагара и высохшего сока прыгающих поганки все тридцать медных котлов. Без магии! Только мочалка, драстящая паста и ваши руки. Я ухожу по делам кафедры в замок, вернусь через три часа. Чтобы всё блестело! Слизнорт звякнул ключами и ушел, оставив их вдвоем в холодном, полутёмном кабинете.

***

На верхушке Астрономической башни свистел ледяной осенний ветер. Облака висели так низко, что казалось, до них можно достать рукой. Дорати уселась прямо на каменный парапет, свесив ноги в пропасть. Она умело достала самокрутку, подпалила кончик искрой из палочки, сделала глубокую затяжку и задержала дыхание. Сладковатый, тяжелый, травянистый запах мгновенно смешался с холодным воздухом. — Держи, — она протянула косяк Регулусу. Рег сел рядом, осторожно взял самокрутку пальцами и затянулся так, как делал это с обычными сигаретами — глубоко и жадно. Через секунду он зашелся таким диким, раздирающим горло кашлем, что побелел, а из глаз брызнули слезы. Дорати зашлась звонким, безудержным хохотом, едва не свалившись с парапета. — Да сука... что это за яд?! — выдохнул Регулус, вытирая губы рукавом свитера. — Не торопись, придурок, затягивай потихоньку, — она забрала косяк, снова затягиваясь. Прошло минут десять. Трава накрыла их плотно и мягко. Земная гравитация будто уменьшилась вдвое, стены замка стали казаться нарисованными, а в головах зашумел теплый прибой. Звуки ветра доносились словно сквозь вату. Они сидели плечом к плечу. Разговор съехал на что-то абсолютно откровенное, без чистокровного маскарада. — ...я иногда смотрю на мать, — тихо говорил Регулус, глядя на свои руки. Пальцы казались ему чужими и длинными. — И мне кажется, если я сделаю хоть один неверный шаг, она просто выжжет меня вслед за Сириусом. Без эмоций. Как мусор. — Плевать на них, Рег, — Дорати повернула к нему голову. Ее зеленые зрачки расширились почти на всю радужку, губы были сухими. — Они все сдохнут со своей чистотой крови, а мы останемся. Регулус повернулся к ней. В его голове от сативы всё плыло, а тормоза, которые он выстраивал годами, просто рухнули. Дорати была близко. Очень близко. От нее пахло жженой травой, сладким парфюмом и той самой опасной, дикой теплотой, к которой его тянуло с десяти лет. Осмелев, Рег медленно протянул руку и длинными пальцами заправил прядь ее кроваво-красных кудрей за ухо. Пальцы задели фарфоровую кожу. Дорати замерла. Дыхание у обоих перехватило, став рваным и тяжелым. Регулус провел подушечкой большого пальца по ее высокой скуле, опустился к губам. — Дори... — выдохнул он. Он наклонился и коснулся ее губ своими. Это не был жесткий напор Сириуса. Это были пять коротких, нежных, влажных чмоков. В губы, в уголок рта. Дорати не отстранилась — травяной туман связал волю. Регулус провел языком по ее сухим губам, настойчиво проталкивая его внутрь. Дорати ответила. Поцелуй стал глубоким, мокрым, ядовито-сладким. Ее руки сами скользнули по его спине через плотную ткань свитера. Она гладила его лопатки, слегка массируя напряженные мышцы, поднималась выше — на шею, пальцы впутались в его темные волосы на затылке. Регулус рычал ей в губы, его руки сжали ее узкую талию, притягивая к себе на каменном парапете. Оба были в хлам — обкуренные, пьяные от зажимающего грудь чувства. И тут Дорати будто обухом по голове огрели. Вспышка. В голове проскочило рожистое, наглое лицо Сириуса. Его сумасшедший оскал. Запах его кожи. Дорати резко, с силой оттолкнула Регулуса в грудь, едва не сбросив его назад на пол башни. Она оторвалась от него, тяжело и панически дыша. Взгляд дикий, испуганный, зрачки — огромные черные дыры. — Блядь... — выдохнула она, хватаясь за голову. — Блядь, блядь, блядь! — Дори? — Регулус смотрел на нее с замиранием сердца, его губы блестели от ее помады и слюны. — Это ошибка! Рег, прости меня, блядь, это пиздец, это ошибка! — закричала она, заикаясь. — Прости, я не должна была... Я конченная! Дорати спрыгнула с парапета, споткнулась о собственный ботинок, но удержалась, развернулась и на полной скорости рванула вниз по винтовой лестнице, оставляя за собой лишь запах сативы. Регулус остался сидеть один на холодных камнях. Внутри, в районе солнечного сплетения, всё завязалось в ледяной, разрывающий внутренности узел. Ему было больно. До тошноты, до физической судороги в горле. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и зажмурился, давя подступающие злые слезы.

***

В подземельях стоял тяжелый запах медной стружки и чистящего порошка. Джеймс развалился на стуле, лениво возя тряпкой по боку котла. Северус работал молча, методично и быстро, вычищая въевшуюся грязь железной щеткой. Его сальные волосы падали на лицо, руками в ссадинах он орудовал без остановки. Северус изо всех сил старался не смотреть на Поттера. Потому что каждый раз, когда его взгляд зацеплялся за поттеровские широкие плечи, за его растрепанные каштановые патлы или за то, как тот облизывал губы, внутри Снейпа начинало крутить что-то мерзкое, непонятное и опасное. Он давил это в себе, впиваясь щеткой в металл. Но Джеймсу было скучно. — Снейп, — протянул Поттер, сплевывая на пол. — А каково это — знать, что твой папаша-магл пиздил твою мать каждый день, а потом и тебя ремнем драл? Северус сжал щетку. Костяшки посинели. — Молчишь? — Поттер ухмыльнулся, вставая и подходя ближе. — Вы же слизеринцы все такие чистокровные на словах. А на деле ты просто нищий полукровка, у которого мать сдохла в нищете, а сам ты донашиваешь шмотки за сумасшедшими старухами. Скажи, Нюниус, твоя мать тоже в ноги твоему бате кланялась, когда он пьяный домой приходил? Или она... Джеймс не успел договорить. Внутри Снейпа что-то лопнуло с оглушительным треском. Вся скопившаяся за года ненависть, боль и гниль выплеснулась наружу. Северус резко развернулся и со всей дури, вкладывая весь вес своего высокого сухощавого тела, заехал Поттеру кулаком прямо в скулу. Раздался сухой, мерзкий хруст. Поттера отбросило на соседний стол, он с грохотом сбил два котла. Снейп замер на секунду, тяжело дыша, с расширенными глазами. Он сам испугался своей реакции — кулак дико выл от боли, костяшки были сбиты в мясо. Но времени на испуг не было. Джеймс поднялся с пола. Из его рассеченной скулы текла струйка темной крови, очки сдвинулись набок. В его карих глазах зажегся абсолютно зверский, дикий огонь. — Ах ты мразь... — прорычал Поттер и махом преодолел расстояние между ними. Он налетел на Снейпа, как бешеный бык. Они оба с грохотом рухнули на каменный пол, переворачивая подставки с ингредиентами. Это была не магия. Это была грязная, кровавая, животная драка. Джеймс бил сверху, метя в лицо. Северус огрызался, впивался пальцами Поттеру в горло, бил локтями, пытался достать коленом в пах. Поттер с размаху ударил Снейпа головой о камни — у Северуса зазвенело в ушах, из носа брызнула кровь, заливая губы и подбородок. Снейп выкрутился, изловчился и всадил Поттеру кулак в поддых. Джеймс согнулся, сипя, но тут же ответил коротким, жестким ударом в челюсть Северуса. Они катались по полу в лужах чистящего порошка и собственной крови. Трещали ткани мантий, рвались рубашки, хрустели хрящи. Снейп расцарапал Поттеру всю шею, а Джеймс с мясом выдрал клок его черных волос, пытался заломать ему руку. — Прекратите! Стойте! Мерлинова борода ! — в кабинет ввалился Слизнорт. Профессор заверещал, выхватил палочку и мощным заклинанием «Импедимента» растолкал их в разные стороны. Поттера отбросило в левый угол кабинета, Снейпа — в правый. Оба тяжело, со свистом дышали. У Поттера была полностью разбита губа, скула опухла и наливалась синяком, рубашка на груди была разорвана. Снейп сидел, прислонившись спиной к сырой стене: лицо в крови, из разбитого носа капало на подбородок, под глазом расплывался темный натек, сбитые пальцы тряслись. Они сидели по разным углам, тяжело дыша, и через весь кабинет смотрели друг другу в глаза. В этом взгляде была бешенная, дикая, больная ненависть, в которой смешалось слишком много того, о чем оба боялись подумать.

***

В Больничном крыле было тихо. Сириус спал, раскинувшись на кровати, спавшая температура оставила только легкий пот на лбу. Двери палаты с грохотом распахнулись, ударившись о стены. В помещение влетела Дорати. Она была вся в слезах, тушь поплыла по фарфоровым щекам, огромные черные зрачки от сативы делали ее похожей на безумную. Губы были искусаны до крови, пальцы дрожали так, будто ее били током. — Сириус! Сириус, блядь, вставай! — закричала она, подбегая к его койке. Ее голос сорвался на истеричный фальцет. Она схватила его за плечи и начала судорожно, дико трясти. Блэк разлепил глаза, голова после зелья была тяжелой. — Розье? Ты совс... — начал было он с привычной гнилой язвой, но осекся. Он увидел ее лицо. Увидел слезы, заливающие шею, искусанные губы, этот сумасшедший, дикий страх в зеленых глазах и колотящую ее дрожь. — Сириус... я ужасная... я конченная мразь... — зарыдала она, падая коленями на холодный пол у его кровати и впиваясь пальцами в его одеяло. — Я с Регом... мы на башне... мы целовались, Сириус! Я не хотела, я была укуренная, меня накрыло! Я не понимаю, что со мной происходит! Мне плохо, Сириус, мне физически, сука, плохо! Внутри всё рвется! Ее трясло в настоящей панической атаке. Она давилась слезами, глотая воздух, как утопленник. Сириуса будто обухом по голове ударили. Внутри мгновенно вспыхнул адский костер: дикая, ослепляющая ревность, ярость на брата, на нее, на самого себя, обида и тяжелая, бритвенная боль. Его собственный брат. С его бывшей. Ему хотелось заорать, выбить что-нибудь, выгнать ее нахер. Но она стояла перед ним на коленях — сломанная, сжатая, захлебывающаяся собственной истерикой. Сириус сжал зубы до треска в челюстях. Сжав кулаки от собственной глухой боли, он подался вперед, схватил Дорати за узкие плечи и с силой притянул к себе, затягивая на кровать и вжимая в свою грудь. — Заткнись... Заткнись, Дори, тише, — пробормотал он ей в макушку. Он обнял ее жестко, сгреб в охапку, уткнувшись носом в ее огненно-красные, пахнущие травяным дымом волосы. Дорати уткнулась мокрым лицом в его больничную рубашку, рыдая и сжимая его спину пальцами. Сириус гладил ее по лопаткам, глуша внутри собственную затаенную грязь, и просто держал ее, пока за окнами Больничного крыла темнело октябрьское небо.